Народу все же много: Заславский, Халатов, Лядова, служащие халатовского театра*. Рапп, Библиографический отдел и т. д. Заславский стал неузнаваем. Волосы придавали ему талантливый вид! Торчал на голове замечательный чуб. Теперь голова лысая — и лицо стало совсем другое. Другая улыбка, другое выражение глаз. Халатов грузен, добр, одинок. Не было никого равного ему по чину: чувствовалось — Халатов и другие. Я, читая «Солнечную», все время думал, что она аудитории не нравится, и потому читал ее плохо, комкая и пр. Главное, смущала меня ребячья аудитория: прямо против меня сидело человек 12 каких-то 13-летних ребят — зеленолицых — и угрюмо безмолствовало. Когда я кончил читать, на столе оказались роскошные бутерброды с ветчиной, с колбасой, с сыром — ребята ушли в другую комнату как присяжные — и их староста через несколько минут сказал от их лица: «вещь отличная, интересная, лица как живые, жаль, что нету ничего о Фезеу». Другие тоже похвалили. Какой-то Злобин сказал: «вещь мне нравится тем, что в ней нет никакой Чуковщины». Я обиделся, он извинился. Но вообще о моих прежних писаниях все осведомлены очень плохо. «Крокодила» как будто и не было. Словом, все вышло не так, как могло бы выйти — из-за погоды, и из-за того, что кроме меня некий Ник. Ник. Бобров в тот же самый вечер стал читать свою книгу о ЦАГИ. К сожалению, книга написана в духе туризма. Эпизоды расположены в порядке номеров 1+1 +1+1 — метод совершенно порочный — кое-что было интересно, но в общем, многопудовая скука. Впоследствии оказалось, что ребята здешние, театральные, околачиваются тут целыми днями. Они имели терпение выслушать всю вещь Боброва и вынесли приговор: «Тема довольно интересная, но вещь написана плохо».
Халатов вступился за эту вещь, но вяло. И уехал. Женщины какие-то вроде актрис приехали откуда-то доедать бутерброды. Обратный путь был так же мучителен. Очевидно, М.Б. не приедет, т. к. сугробов намело в рост человека. Окна, выходящие на юг, закрыты снегом до половины. Я весь день занимался корректурой слепцовского тома. Начинаю выкарабкиваться. Остались: подстрочные примечания, указатель и другие второстепенности. Написал в «Academia» просьбу, чтобы мне увеличили гонорар. Лю- 1932 бопытно, что в «Academia» всем говорят, будто
Ионов уехал в отпуск и через 20 дней вернется.
11/III. Сильнейшая головная боль; таких болей у меня еще никогда не было. И сердце. Сердце так болело всю ночь, что опухла левая рука, как когда-то у Слонимского… Я хоть и гоню от себя воспоминания о Мурочке — о том, что теперь 4 месяца со дня ее смерти, но вся моя кровь насыщена этим. Вчера черт меня дернул к Тихонову, Ал. Н-чу. В редакцию «Истории заводов», в тот дом, где жил Горький. Снежная буря прошла, но снег шел еще очень обильно, когда я пробрался от улицы Герцена к тому особняку, где жил когда-то Рябушинский, где потом был Госиздат, потом ВОКС, а потом поселился Горький. Особняк так безобразен и нелеп, что даже честные сугробы и глыбы снега, которыми он окружен и засыпан, не смягчают его отвратительности. У Рябушин- ского я был в этом особняке однажды — и странно, он разговаривал со мною о том, не может ли «Нива» сделать «Золотому Руну» какую-то грошовую скидку за объявление. Странно было среди дорогих картин и бронз слушать разговоры о 12 рублях. Потом я был здесь у В. В. Воровского, когда он стоял во главе Госиздата. Воровский сказал мне, что Ленину понравился мой некрасовский однотомник — и его секретарша Галина Константиновна достала откуда-то небольшой листок бумажки с отзывом Ленина об этой книге — и дала ему — и он на основании этой бумажки — говорил со мною ласковее, чем при первом свидании. Но где эта бумажка, я не знаю.
Теперь дверь этого дома заколочена. Кругом дома решетка, закрытая старыми, когда-то крашеными досками с надписью М. Г. X. Но дом угловой, и если войти в переулок, там можно найти незаметную калиточку — и открывается большой московский двор с очень милыми флигелями, и там груды снегу, белизна, уют, что-то деревенское, наивное — и вывески висят идиллически: «СССР на стройке», «Наши достижения», «История заводов». Я пошел в «Историю заводов». Одноэтажный домик, в первой комнате большой стол и за ним 3 пишбарышни, которым решительно нечего делать, пудрятся и перекобыльствуют. Тихонова я не дождался, поехал в «Молодую Гвардию», выхлопотал для Марии Борисовны автомобиль и на радостях поехал в театрик им. Хала- това слушать доклад Лядовой, который не состоялся. Были Маги- дович и С. Д. Разумовская. Гриц. Мы обсуждали план будущих книжек, и у нас родилась идея классической библиотеки для школьников. Любопытно, что мы все в мечтах очень либеральничали: решили издать «Золотого жука» Эдгара По, рассказы Мопассана, стихи Шиллера, но потом, когда составили книг десять,
спохватились: «Что мы наделали!!» — и стали спеш- 1932
но вписывать туда Барбюсов и Эптонов Синклеров. Решено обратиться к Горькому (конечно) за всеспасительным предисловием. Во время разговоров у меня сверхъестественно разболелась голова — и я пришел совсем больной, расклеенный.
