жены какою-ниб. тяжестью: жестянками от керосина, корзинами, кошелками, мешками. И чем старше женщина, тем тяжелей ее груз. Только молодые попадаются порою с пустыми руками. Но их мало. Так плохо организована добыча провизии, что каждая «хозяйка» превратилась в верблюдицу. В трамваях эти мешки и кульки — истинное народное бедствие. Мне всю спину моего пальто измазали вонючею рыбою, а вчера я видел, как в трамвае у женщины из размокшей бумаги посыпались на пол соленые огурцы и когда она стала спасать их, из другого кулька вылетели струею бисквиты, тотчас же затоптанные ногами остервенелых пассажиров. Это явление обычное, т. к. оберточная бумага слабей паутины.
И еще: во всех бульварах, которыми проезжал мой трамвай, копошатся тысячи детей, очень здоровых, веселых, упитанных. Грудных, которых матери вынесли на солнышко, тоже изумительно много. Все скамьи (буквально все!) заняты грудастыми бабами, держащими на коленях младенцев.
И очень много беременных. Приветствуют пузом весну.
И в трамваях наверху над окнами целые трактаты на самые разнообразные темы: о глухонемых, об эсперанто, о пятилетке и проч.
Был у Корн. Люц. Зелинского. Обедал — и узнал от него потрясающую вещь о только что произведенном покушении на германского посла. Какой-то мерзавец, очевидно, затем, чтобы провоцировать войну, выстрелил шесть раз подряд в автомобиль германского посла (на углу Никитской и Леонтьевского). К счастью, в автомобиле был не посол, а его секретарь, оставшийся каким-то чудом в живых. Проходящий мимо красноармеец арестовал стрелявшего.
У Зелинского был Агапов, умный, басовитый, солидный. Жена Зелинского Елена Михайловна на этот раз мне не понравилась: иронична, язвительна, снедаема безлюбием. Прежде мне она казалась лиричнее, мягче. Литературная эрудиция у нее очень большая. У них в доме две служанки, и она сказала шутя, что она надеется, что ее муж не живет ни с одной. Я сказал: «А разве были такие писатели, которые жили со своими служанками?»
— Гете, Руссо, Генрих Гейне, Герцен, Тургенев, Некрасов! — скороговоркой сказала она, как будто специально изучала этот важный вопрос.
Зелинский едет куда-то в деревню повидать еще одного столетнего старца. Это сделалось его специальностью.
1932 7/III 32. Вчера вызывает меня к себе Зильбер-
штейн — и вместе с Ипполитом показывает мне книгу «Трудное время» Слепцова с предисловием Горького!!!* Хорошего я сыграл идиота. Написал о «Трудном времени» большую статью, изучил всю литературу о нем, разыскивал повсюду беглые упоминания о нем всякого третьестепенного писаки — и проморгал Горького!!! Правда, статья очень шаткая, в ней смешаны 60-е гг. с 70-ми, есть несколько неточностей, но дана чудесная характеристика «Писем об Осташкове». И я сдал два тома Слепцова в «Acade- mia», не подозревая об этой статье!!
Зильберштейн дал мне материалы о Некрасове, скопившиеся в «Лит. Наследстве». Хорошо написанная статья Бухштаба, со скрытым недоброжелательством ко мне. Он скрывает от читателей, что я сомневался в подлинности стих[ов] Муравьеву. Молодой человек, такой вежливый, был моим секретарем, пользовался моими советами… — но это старая история.
Вечером был у Виноградова. У него замечательная девочка Надя. Он рассказывал мне о ярости Горького, о своем столкновении с Каменевым и — о болезни Тынянова. До Москвы дошли тревожные слухи о его болезни и о безденежьи. РАПП дал поручение Чумандрину справиться и, если нужно, помочь.
Лютый мороз. Солнце. Тоска нестерпимая. М. Б. не едет. Переделываю Воронова — в сущности, пишу его повести заново для «Молодой Гвардии».
8/III. Женский день. Снежная буря — с утра. Парикмахер:
— И почему это у женщин есть день, а у мужчин нету? Почему нету мужского дня?
Послал М. Б. еще сто рублей. Все мои утра проходят в интенсивном ожидании ее появления. Я уже давно не дремлю после завтрака, а лежу и нервически прислушиваюсь к шипению лифта. Благо квартирка Шатуновских такая фанерная, что в другом ее конце слышно, как каплет из крана и пр. Сегодня в «Правде» письмо Сейфуллиной* — о, как непохоже оно на тот буйный черновик, который она мне читала.
Сегодня я читаю в театре Халатова свою разнесчастную «Солнечную». Ночь не спал, держал корректуры 1-го тома Слепцова (сверстанного), вписывал туда горьковские и другие отрывки, провороненные мною. Из окна дует.
сверху, а снизу, с земли и взметывает вверх на кры- 1932
шу 10-тиэтажного дома. Вышел я к трамвайной остановке — трамваев нет, а на месте не устоять, несет. Понесло меня через мост, так и сдувает в реку. На улицах — то сугробы, то ледяные лысины, лицо стало обледенелое, мокрое, калоши набрали снегу — еле добрался до Петровских линий.
