Ильф острит без конца. Глянул из окна. «Ах, какая у вас удобная квартира: чудесно будут видны похороны Станиславского». И тут же стали изображать, как Немирович-Данченко и Станиславский все время напряженно думают, кому из них умирать раньше. И про Афиногенова: как он якобы скрыл свой месячный заработок (14.000 рублей), и комиссия его обнаружила. Я спросил о «Трех толстяках», Олеша говорит, что, когда Станиславский вернулся из-за границы, он решил поставить «Трех толстяков» в другом стиле и поэтому снял их на время. Но ничего, «Три толстяка» будут идти в Мюзик Холле — где будет множество цирковых номеров. Олеша принял близко к сердцу мое дело и стал звонить какому-то Рискинду. А потом мы пошли к Б. Пастернаку — то есть я пошел к Кольцову спать, а они — так же смеясь и переходя от анекдота к анекдоту, злословя, зашагали по Газетному переулку. Проходя мимо дома МОПРа, Ильф указал на архитектуру: тюремная. Этим архитектор и взял политкаторжан. «Я построю вам дом — совсем как настоящая тюрьма. С самыми настоящими решетками». И те соблазнились. А Корбюзье отвергли.
7/VIII. Евпатория.
«Через розочку пройдите» (Санаторий Розы Люксембург).
Линкоры: «Червона Украина». — «Красный Кавказ». — «Проф- интерн». «Парижская Коммуна» — крейсер. На нем бывают наши актеры: дают концерты. Вернувшись, они вскользь упоминают о пушках, но главное, о еде. Какие бифштексы! И если приглашают восьмерых, непременно поедут 12 — в качестве спутников, организаторов и т. д. Так как крейсерное командование ведается главным образом с Марадудиной, и от нее зависит, кого «взять на корабль», то за ней ухаживают, ей льстят.
1933 Но у Военной санатории есть своя «Парижская
Коммуна» — моторка, обширная, вместительная. В санатории РОККА администрация пригласила меня покататься с ребятами на этой «Коммуне». Я пришел вовремя и жду. Час, два — нет моторки. Бегу за нею по берегу, перелезаю через заборы женских пляжей, добираюсь до пристани. Там командир лодки, хромой тов. Квитко флегматично заявил мне: «не поеду; РОКК имеет только 32 пассажира, а я меньше 80 не повезу — по 50 к. с носа». Так что мне пришлось от себя внести 15 р. и Квитко сдвинулся, ну и восторг был на пляжу. Но восторг не долгий: санитары отказались носить их в лодку (она пристала за 50 шагов от их площадки), и я стал носить ребят на руках. Потом ребята были уложены в лодке так, что лежачие уместились на дне, а сидячие на банках, окаймлявших лодку (лодка большая, широкобортная). Те, что лежали на дне, ничего не видели, но тоже блаженствовали. Они глядели на сидящих, а сидящие им сообщали:
Атлантида поехала вона!
Вон лодка самоделкая!
Уй-уюй, пушек сколько!
Гидропланы! Подводные лодки!
Когда мы подъехали к «Червоной Украине» ребята, даже те, что лежали на дне, закричали:
Ура Красному флоту!
Сидячие замахали костылями.
В Евпатории, как и в Ялте, пошлятина: берут честные, прекрасные морские ракушки, раскрашивают их и делают из них всевозможные неестественные узоры. В Евпатории есть мастерская этих изуродованных ракушек под жеманным названием «Дар морского дна». Продавцы кричат: молодая лечебная пшонка129. Неподалеку от нас есть сапожник, который, уходя на обед, снимает вывеску и уносит с собою: воруют. Вообще воровство в Евпатории сказочное. Воры читают по афишам, какой актер когда выступает, и пробираются к нему именно в ту минуту, когда он, волнуясь, выходит на эстраду. Здесь я познакомился с Гецовым, начальником Военного Санатория для детей. — Ты лежачий ? – спросил я одного больного. — Нет, я скакачий.
В санатории чудесно поставлена техническая работа ребят. Там делом заведует Всев. Ник. Лисинский, молчаливый человек, увлекающийся лилипутским строительством, переводя футы в вершки, он построил с ребятами водонапорную башню (фонтаны бить будут), планер, пароход, чучело красноармейца, у которого есть и противогаз, и мешок с бельем, и консервы, и алюминиевая
кружка, и зубная щетка, и портянки. Я целый день 1933
просидел в его мастерской.
Лежачие работают аккуратнее, чем ходячие.
Я дал в Евпатории 11 концертов: 5 в Курзале, 2 в Гелиосе, 1 в «Первом Мая», один у Крупской, один — в Талассе.
В Евпатории я познакомился с Ойстрахом — студентообраз- ный скрипач, милый, изящный, скромный. Я разочаровался в цирковой эстрадной богеме. Это темные люди, десятки лет повторяющие два-три трюка, без всякой душевной жизни, с одними аппетитами… Я выступал с ними в санатории Крупской перед 500 увечных детей, и ни один из них даже не заинтересовался этой трагической аудиторией. «Отмахали номера» и прочь.
Сошелся в Евпатории со Львом Пумпянским. Он странен. Очень большой эрудит, читающий на четырех языках, превосходный оратор, человек самостоятельного мышления — он цветет пустоцветом и перебивается тем, что читает рабочим банальные лекции — на любые темы — насыщая их стопроцентной идеологией, которая в его устах кажется фальшивой и мертвой. Его жена Мироновна—добрая, умная, некрасивая.
