Из «Молодой Гвардии» я пошел в радиоцентр. Там хотят использовать меня дважды: мои стихи и мою книжку «Маленькие дети». Это даст мне деньги на гостиницу — 270 рублей. Сегодня я решил ночевать в гостинице. В радиоцентре мне показали письмо: ребята где-то в провинции «постановили: считать Чуковского своим любимым писателем». По поводу воспроизведения моего голоса на пленку граммофона мне рассказали, что недавно произошел такой случай: устроители радиоконцерта пустили такую пленку с конца и довели до начала и сами не заметили своей ошибки, но ее заметил заведующий и запретил пользоваться пленками. — Из радиоцентра я поехал в «Academia». Там первый человек, которого я увидел, был Каменев. По-прежнему добродушный, радостный, но седой. За этот год голова у него совсем поседела. С Некрасовым все дело в Бельчикове: Бельчиков два месяца маринует Некрасова. Но в связи с моим приездом потребовали, чтобы Бельчиков представил свой отзыв на днях, завтра- послезавтра — и я тут же в Москве переработаю Некрасова по его указаниям, и тогда мне тотчас же выдадут деньги. Каменев, между прочим, сказал: «Хорошо было мне в Минусинске: никто не мешал мне заниматься. Я написал там о Чернышевском 12 печатных листов (биографию Чернышевского). Как жаль, что меня вернули в Москву. Там я написал бы о Некрасове, а здесь недосуг». Я думаю, что это — рисовка и что на самом деле он очень рад своему возвращению в Москву.
Мне нездоровится: болит голова, почти не сплю, простудили в поезде: дуло из окна и т. д. Кольцов находится в Баку, Лизочки нет — словом, я еле достал себе у них комнатенку на одни сутки.
1933 Обедал в столовой писателей. Сейчас чувствую та
кую усталость, какой никогда не чувствовал.
Правлю Колин перевод «Острова сокровищ», который заставляет меня часами корпеть над каждой страницей. Но вся моя усталость пройдет, если я достану путевку для тебя и себя: эта путевка есть для меня сейчас добавочный труд ко всем моим литературным делам.
Горький заболел. Простудился после Италии и Турции. Не мудрено. Тут собачий холод, слякоть, тучи, нет даже намека на солнце. Третьего дня боялись, что Горький умрет.
Тихонову не нравятся рисунки Конашевича. Я напишу отсюда Конашевичу большое письмо.
5/VI. В Оргкомитете писателей хоронили Мишу Слонимского. Он читал свой новый роман — должно быть, плохой — потому что ни один из беллетристов не сказал ни слова: Олеша отмолчался, Вера Инбер зевнула и ушла спать. Всеволод Иванов сказал (мне), что роман — дрянь, и даже написал об этом в Чукоккалу*. А говорили: Накоряков, Гроссман-Рощин и друг., причем даже Гроссман-Рощин сказал, что словесная ткань романа банальна, и — обвинял Слонимского в изобилии штампов. Было одно исключение: Фадеев, которому роман понравился. Вечером я, Слонимский, Фадеев, Ю. Олеша и Стенич пошли в ресторан. По дороге Олеша говорил: «Ой, чувствует Слонимский, что провалился. Это как после игры в карты: и зачем я пошел не с девятки? Походка у него как у виноватого». А потом: «Нет, не чувствует. Он доволен… Если так, все пропало. Бездарен до гроба». Фадеев говорил, что ему роман понравился: «А вот у Всеволода, — говорил он, — роман «У» — какая скука. Я сам — по существу — по манере ленинградский и Слонимский — ленинградский. А Всеволод — Москва: переулки, путаница».
7/VI. Хлопоча о Кисловодске для М. Б., пошел к писателям. Был вчера у Сейфуллиной. После первых же приветствий милейший Правдухин (перевязана голова: ему только что срезали шишку на голове) стал читать мне свой роман из жизни уральских казаков девяностых годов. В романе интересные куски — как идет вобла, но словарь чересчур заколдыкистый. Множество слов, которые все звучат для меня как «закуржавело», «закурдыкало», «подъярыжное семя» и все в этом роде. Я высказал это Правдухи- ну. Он не обиделся. (У них летом квартирка кажется лучше, чем зимою. Из окна виден Ленинский музей, огромная панорама Москвы.) Чуть он кончил, Сейфуллина принесла мне свою рукопись и стала читать. Это — короткий рассказ. Готовы то- 1933
лько 2 главы. Всех будет 3 или 4. Очень простая, очень задушевная, мопассановская, человечная и спокойная. Называется «Собственность». Я даже не ожидал, что Сейфуллина так вырастет. От прежней Сейфуллиной осталась лишь одна фраза: «горьким туманом расплаты», и эта фраза прозвучала как моветон. И сама Лидия Николаевна говорит: и как меня угораздило написать эту фразу!
Тут же мама Правдухина — толстая медведеобразная женщина и Капа — сестра Лидии Николаевны, и брат Валерьяна Павловича — Кока. Угощали чаем, очень радушны и дружественны.
От них к Олеше. Этажом ниже. У него Стенич, Ильф и какой- то художник, и бонтон за столом, и шутливые разговоры. Олеша вообще любитель застольной беседы и весь исходит шутками, курьезами, злыми словечками.
