9 декабря 1923. Был вчера у Клячко. Он обезумел от безденежья. Пустился во все тяжкие — издал 12 книг, а денег ниоткуда. «Муркина книга» вышла, завтра будет послано в Москву 500 экз., если литограф Горюнов выпустит книгу, не получив по счетам. Клячко прячется от кредиторов и, заслышав звонок телефона, просит сказать, что его нет дома. Мне от этого не легче. Он должен мне около 50 червонцев.
От него к Монахову. Монахов ласков, красив, одет джентльменски. В квартире актерская безвкусица: книги в слишком хороших переплетах, картинки в слишком хороших рамах. Чувствуется, что это не просто квартира, а «гнездышко». Его жена Ольга Петровна — крупная, красивая, добродушная, в полной
6 июня. Коля уже говорит, что женщины — дрянь, и сочувственно слушает Пушкина о женщинах:
2 декабря. Вчера приехал из Москвы Тихонов. Мне позвонили и просили никому не говорить в «Современнике», что он вернулся, т. к. денег он с собой не привез. Он очень забавно рассказывал, как наш издатель Магарам напуган газетною бранью, поднявшейся против нас. Недавно его вызвали в ГПУ — не по делам «Современника», а в Экономический отдел, но он так испугался, что, придя туда, не мог выговорить ни слова: сидел и дрожал (у него вообще дрожат руки и ноги). Не спросил даже: «Зачем вы меня вызвали?» На него глянули с сожалением и отпустили. Чтобы успокоить несчастного, Тихонов устроил такую вещь: повел его к Каменеву, дабы Каменев сказал, как намерено правительство относиться к нашему журналу. «Пришлось для этого пожертвовать несколькими письмами Ленина», — объясняет Тихонов (т. е. он дал Каменеву для Ленинского института те письма, которые Ленин писал ему). «К Каменеву добиться очень трудно, но нас он принял тотчас же. Это очень подействовало на Магарама. Каменев принял нас ласково. — «Уверяю вас, что в Политотделе ни
6 января, вторник. Вчера день неудач. Договор, который я хотел подписать вчера с Ионовым насчет сочинений Некрасова, — был задержан Сергеевым, новым в Госиздате человеком. Свидетельства на службе не получил для заграничного паспорта. От фининспектора нехорошие вести. В Госиздате встретил Василия Князева: нос красный, лицо потное, волосы жидкие, изо рта несет сивухой. Повел меня на скамеечку и сказал: я человек малообразованный и ношу с собой энциклопедический словарь—всюду, везде, в кармане. Вот! — и он вынул из бокового кармана бутылку портвейна и отхлебнул. «Я пишу стихи, рекламирующие вина Винторга, — и за это ящиками получаю портвейн. Вот, Корней Иваныч, смотри, вот, вот… И он показал мне листок, где пишущей машинкой было написано два стихотворения, одно отом, какон, лежа на женщине,
1 июля. Мария Борисовна уехала к Коле в Детское. Это Детское скоро воистину станет детским, там будет рожден мой первый
7 марта, воскресение. Отрывистые встречи. Вчера на Стремянной по середине дороги по тающему снегу широкий и постаревший Щеголев.
Едете в Италию?
Какое! Червонец падает. Валюты не купишь.
Почему?
Да скоро запретят покупать. Уже готов декрет.
Ну у вас-то небось куплена.
Промолчал. — Кстати, К. И., чем кончилась ваша пря с фининспектором?
Выиграл. Сбавили.
А я до сих пор не знаю… Научите, как и где узнать…
И расстались. Огромная глыба покатилась дальше.
За час до этого в Губфинотделе видел Сологуба. Идет с трудом по лестнице. Останавливается на каждой ступеньке.
5 апреля. Ах, если бы кто-нб. взял меня за руку и увел куда-нб. прочь от меня самого. Опять не сплю, опять тоска, опять метания по городу в пустоте, опять [нрзб.] 3 раза ездил я в Сестрорецк, но там не устроился. Пишется мне уже с таким трудом, что я каждое письмо пишу первоначально начерно, а потом набело.
Внешние успехи мои как будто ничего.
8-го выходит «Федорино горе».
13-го идет «Сэди».
15-го выходит «Некрасов».
Вчера позвонил мне из Европейской гостиницы некто Ури- нов, режиссер кинофирмы «Межрабпомрусь», и предложил ознакомиться с киносценарием моего «Бармалея». Я был вчера у него в «Европейской» с Бобой: сценарий мне понравился — попурри из «Крокодила» и «Бармалея».
Вчера же Клячко прислал мне перевод моего «Телефона» на английский язык, сделанный одним москвичом.
Словом, славы много, а денег ни копейки. Давно миновали те дни, когда я позволял себе ездить на извозчиках. Мыкаюсь по трамваям.
На мне висела страшная тяжесть: обещал Союзу Писателей прочитать лекцию в защиту сказки. Собрал кучу матерьялов, весь горю этой темой — и ничего! Не могу выжать ни строчки! Оста-
3 мая. Пасха. Ветер и снег. Холод такой, что художник Рудаков, долженствовавший сегодня придти ко мне рисовать Мурку, не пришел: зимнее пальто у него упаковано, а в летнем нельзя рискнуть выйти.
Был у меня Бен Лившиц, принес свою книжку «Патмос», только что вышедшую. Он рассказал, что дочь Гумилева в тяжелой нужде, — хлопочет о том, чтобы помочь ей. Его теща пекла у него куличи. Они «сели». Он прикрепил к ним бумажку:
Нет изящнее и проще Куличей работы тещи.
