2. V. 36. Сегодня уезжаем «Стрелой» из Москвы. 1-ое мая очаровало меня и М. Б. Стиль этого праздника теперь изменился по сравнению с прошлыми годами. Стал народным гулянием, национальным торжеством. Перед «Националью» «Аллея изобилия» — веселая, беззаботная, молодая кутерьма. А площадь Свердлова: пароход с куклами, кино для всех на улице, танцы, гармошки, подлинно счастливые лица — никогда я не думал, что доживу до такого неофициального, полнокровного праздника. Во всех предыдущих была хоть немного какая-то официальность, а здесь словно плотину прорвало — и какие милые лица — а дети, дети! Выступал сегодня в Консерватории, но плохо, без подъема — читал «Медведя и лису».
Июнь. Черт меня дернул поселиться в Сестрорецком курорте. Жарко раскаленная крыша моей комнаты, — невозможно не только заниматься, но и высидеть 5 минут. Дамочка размалеванная («я ваша почитательница») говорит за столом:
— Вы, должно быть, ужасно любите детей. Сколько замечательного вы пишете о них.
Я из ненависти к ее фальшивым ужимкам говорю: 1936
Нет, я терпеть не могу детей. Мне на них и смотреть противно.
Что вы! Что вы!
Верно вам говорю.
Почему же вы пишете о них?
Из-за денег.
Из-за денег?!
Да.
И она поверила и рассказывает кому-то на пляже: «Чуковский ужасный циник».
Между тем дети здесь поразительные. Дети сторожа — украинца. Их у него с полдюжины… Или больше? Очень бедны, но ни под каким видом не принимают от нас никаких угощений: гордые. Я купил малины и сказал: кто вычистит эту малину для меня, получит в награду половину. Они малину мне вычистили, но от своей доли отказались. Даже крошечная девочка, если суешь ей пирожное, ни за что не хочет взять: «спасибо, не хочется». Все шестеро (или семеро? или восьмеро?) ютятся в сарайчике — без окон — но веселы, опрятны, полны украинской приветливостью и советского самоуважения. Ни тени сервилизма.
С тех пор как я познакомился с этими детьми (есть еще дочь повара и милая, худая, начитанная дочь заведующего), для меня как-то затуманились все взрослые. Странно, что отдыхать я могу только в среде детей. Замечательно мы играем с собакой. Собака как будто сроднилась с детьми сторожа (его фамилия Головотяп или что-то в этом роде) — она входит в их семью. И вот целый день они с нею проделывают миллионы штук. Главная штука такая: берут крепкую дубину, дают ей ухватиться за нее зубами и тянут, тянут всей оравой (и я вместе с ними), а она рычит, симулирует ярость, и не отдает нам дубины ни под каким видом. Мы таскали ее (собаку) по песку, по траве — и в этом для всех детей — неиссякающая радость. — Только что узнал, что умер Горький. Ночь. Хожу по саду и плачу… и ни строки написать не могу.
Бросил работу… Начал было стихи — о докторе Айболите — и ни строчки. Как часто я не понимал Алексея Максимовича, сколько было в нем поэтичного, мягкого — как человек он был выше всех своих писаний.
Август 3. Я у милого Кв1тки. С 28 июля. После московских неудач и тревог как радостно было очутиться в атмосфере любви — среди чистосердечных людей, относящихся к тебе с братским участием. В Киеве я был уже однажды — в 1908 году, но ничего не помню (только конфеты Балабухи, которыми я объелся до рво- 1936 ты и о которых до сих пор не могу думать без мути).
Вчера с Антоном Григорьевичем (председатель Стлки Радянських Письменнигав), с Кв1ткой и 1ваненко мы были в ЦК у Ник. Ник. Попова, и он сказал нам, что дело с урожаем очень плохо, т. к. жара стоит на Украине небывалая, но земледелие за эти годы поднялось на такую колоссальную высоту, что голода не будет; все будут сыты. Между тем как лет пять назад такая засуха означала бы голод. Засуха, и правда, ужасная. Я ездил вчера на Ирпень и видел целые гектары погибшей картошки. Как чудесно она прополена, сколько труда уложили в нее — и бездож- дие сгубило ее всю. Днепр обмелел как никогда. Его берега, обычно столь зеленые, теперь голы и желты. Плачевно выглядит из-за жары пионерлагерь в Ирпене. Ни одной клумбы, ни одного кустика. На тех клумбах, которые были приготовлены для цветников, — жестянки и камушки разложены узорами. А надпись «Загш 1м. В. I. Чапаева»[2], которую следовало бы сделать на земле из цветов, сделали при помощи мелкого толченого угля. Вчера была гроза, но кратковременная. Был у Коли. Он пишет вовсю. Татка, приехавшая третьего дня из Артека, хочет ввести в семью артековский режим и все спрашивает: «а кто будет делать со мною зарядку?»
4 августа 1936. В 11 часов заехала за мной Роза Петровна, заведующая киевским Охмладом — Охраной материнства и младенчества. Мы поехали в Боярки в лагерь. Здесь мне отвели две комнаты на даче служащих. Я только что приехал и заметил лишь одно: что в комнате много мух — я пишу это, а они кусают меня за руки. В столовую во время нашего обеда вошла коза.
— Живой уголок ходит по столовой, — сказала заведующая.
