Видели мы дворец Воронцова. Ворота: на воротах английские львы. Дворец — строгий классический стиль. Словно, строя этот великолепный дворец, Воронцов думал о советских детях, старался, чтобы все было лучше, чтобы прапраправнуки его холопей получили наивысший комфорт — и благороднейший стиль.
Дворец Воронцова был построен в начале 20-х годов. Теперь архитектор Отран реставрирует его.
Из окон виден мол, где был матрос Матюшенко.
Во дворце Воронцова в последнее время перед революцией была продажа вин — и был ресторан.
У нас в наше время такого дворца не было.
Как жаль, что в Одессе я не посетил Канатного переулка, где прошла моя мутная и раздребежжонная молодость. Дом Баршма- на! Я заплакал бы, если бы увидел его. Там через дорогу жили По- лищук, Роза, Бетя. К ним моя влюбленность, к ним и ко всем приходившим к ним. А внизу конфетная фабрика. В окно можно было видеть, как работницы грязными руками по 12 часов обворачивали карамельки. Там я прочел Бокля, Дарвина, Маркса, 1936 Михайловского, там я писал первые стихи, там вооб
ще наметился пунктиром я нынешний. Стихи я читал (Пушкина, Некрасова) со слезами — и думал, думал, выдумал свою философию — самоцели или самодавления — и писал об этой философии целые тетради. Если бы жизнь моя не сложилась так трудно (многодетность, безденежье, необходимость писать из-за хлеба), я непременно стал бы философом. Помню жаркое ощущение, что я один знаю истину о мире — что я должен открыть эту истину людям, погрязшим в заблуждениях, — и сознание своего бессилия из-за необразованности, незнания физики, психологии, вообще слабый научный багаж — о! как тяжко было мне фельетонничать! В доме Баршмана я узнал все, что знаю сейчас, — даже больше. Там я учился английскому языку. (Сижу на мосту «Аджаристана». Выходим из Севастополя. Чайки над нами — пролетят немного против ветра, а потом распластываются в воздухе, и их несет назад — и, очевидно, это им очень приятно. И начинаются неотступные мысли о Муре — при виде крымских гор — их очертания.)
Какие у чаек умные черные глаза, как они ежеминутно поворачивают голову. Верткая голова: вправо, влево. И вкось. Друг за дружкой следят.
15.IX.1936. Алупка. На могиле у Мурочки.
Заржавела и стерлась надпись, сделанная на табличке Просо- вецкой:
МУРОЧКА ЧУКОВСКАЯ 24/II 1920 — 10/XI 1931
А я все еще притворяюсь, что жив. Все те же колючки окружают страдалицу. Те же две дурацкие трубы — и обглоданные козами деревья.
Погода великолепная. Алупкинский парк еще лучше, чем прежде. На кладбище — ни одного человека. Кругом чрезвычайно веселые люди, у каждого на лице праздник, все бессознательно — сами не замечая — восхищаются этой радостной зеленью, этим небом, этими цветами.
Я все не могу взяться за повесть. Жизнь моя дика и суетлива. Очень хочется писать воспоминания — для детей. Пробую. Ничего не выходит… Благосостояние мое за эти пять лет увеличилось вчетверо.
Мой портрет рисует Татьяна Николаевна Жирмунская. Она — племянница Петра Струве, т. к. ее мать и жена Струве — сестры (Герд).
24. Был на могиле. Неподалеку увидел 4-х муж- 1936
чин, спящих богатырски на солнце. Пятый вскоре пришел — он ходил в Центроспирт за водкой. Не достал: заперто. Вскоре все встали и, увидев меня, с преувеличенной ретивостью взялись за работу.
Железные трубы из Мурочкиной могилы выдернуты. Колючая проволока (наконец-то) прочь.
Страшно не хочется уезжать из Гаспры. Здесь я очнулся — и стал здоровее. Погода святая — мне кажется, что никогда в жизни я не видел такой луны, такого моря, такого неба.
27/ГХ. Алупка. Русская средняя школа. В 1935 г. — 550 учеников, в 1936 — 709. Наплыв с Украины. Отсутствие стабильности. Классы переполнены.
Библиотека позорная. Джека Лондона нет! Нет Бальзака! Ни в Алупкинской библиотеке, ни в школьной нет «Что делать?» Чернышевского. Герцен отсутствует. Диккенс только «Пиквик- ский клуб».
Вчера (26/IX) Боровков и его рабочие со славой закончили Мурочкину могилу.
29.IX. На пароходе «Крым». Отъезжаем от Ялты в Сочи. Потрясающе провожали меня дети. Двое детей академика Семенова — Юра и Мила, а также Тата Харитон и дочь уборщицы Любы Ку- бышкиной — Тамара. Тата даже всплакнула за ужином. Каждый хотел непременно нести за мною какой-нибудь предмет: один нес за мною зонтик, другой шляпу, третий портфель. Тот, кому не досталось ничего, горько заплакал. Я сел в «pick up»[5]. Они убежали, и вдруг гляжу: несут мой самый большой чемодан — которого и мне не поднять — все вчетвером — милые! И как махали платками.
3/Х. Мы в Сочи. Вчера купался и 2 1/2 часа провел в моторной лодке в Черном море. Приютился в санатории «Правды».
Вечер. Уезжаем. Очень много встретили добрых людей.
4-ое Х. В Кисловодске. Холод. Туман. Отдохнул днем. Люди очень скучные, серые. Но есть братья Веснины с молодой женой, Лукницкий, беременный Николай Николаевич, Б. С. Ромашов с супругой.
Жена Дятлова, Надежда Осиповна, рассказывает мне. В теплушке в 1918 г. красногвардеец к одной женщине: 1936 — Блины печь умеешь?
— Нет.
К другой. То же самое.
— А ты?
Она: умею.
И этим спаслась. Тех выкинули с поезда на ходу.
