Завоевание полюса радует его как историческое событие. Не так давно он сказал: «Я Сталина люблю как историк. Он всегда глядит на нашу эпоху как на далекое прошлое из глубины ХХУ века. Это и хорошо и – скверно. Хорошо, потому что он вполне понимает величие нашей эпохи; плохо – потому что он сам в этом величии не участвует».
О Качалове: «Качалов — это Мочалов, укороченный Мхатом».
Вспоминаю, как я был у Тынянова в Сестрорецке 4 VII в прошлом году. Он лечился тогда внутривенным и внутримускульным вливанием и сидел сгорбленный, похуделый.
Заговорили о надстройке в писательском доме. Он уже не в первый раз острит:
«Строил Фроман, человек маленького роста. Поэтому все окошечки устроены крошечные, потолки низкие, все построено применительно к Фроману».
В конце концов Тынянов уехал. За обедом ему дали скверный суп. Он попросил дать ему взамен тарелку щей. Дали. Но во щах
1937 не было яйца. Он попросил дать яйцо. Ему ответи
ли: «А где же мы возьмем?» — Это в санатории, где десятки кур. «Нет! — сказал Тынянов. — Надо уезжать». Ночью ему стало худо, ни сестры, ни сиделки. И дом заперт. Словом, 29- го за ним приехала машина, и мы уехали. Много говорил о своих планах для будущей книги о Пушкине. «Кто такой был Энгель- гардт в лицее, и черт возьми! — лицей не так плох! Из него вышли Матюшкин, замечательный моряк, Дельвиг, Горчаков, Кюхельбекер. Неплохое учебное заведение! и знаете: когда Пушкин умирал, вернее перед самой дуэлью, он хотел видеть только лицеистов, Данзаса, Яковлева. Ух, я изображу смерть Пушкина!.. И… мне ужасно хочется писать об эпохе перед революцией (1909—1916), вот можно сделать романище!»
Здесь отдыхает Иван Христофорович Озеров — профессор, финансист, бывший биржевик и делец. Тынянов присосался к нему, слушает его страстно и делает записи… Все же он очень слаб, прогулка по саду с палочкой его утомляет…
...Приехал в СССР (судя по газетам) Куприн. Я мог бы исписать 10 тетрадей о нем. Я помню его в Одессе в 1903 году, помню в 1905 (как он прятался в Потемкинские дни на Большом Фонтане), помню молодого, широкоплечего, с умнейшим, обаятельным лицом алкоголика, помню его вместе с Уточкиным (влюбленный в Кнута Гамсуна, взбирается на стол в «Капернауме» и декламирует), помню, как он только что женился на Марии Карловне, как в Одессе он играл в мяч — отлично, атлетически, — я заснул у Яб- лочкина на стульях, он — ко мне с ножницами и вырезал у меня на голове букву А («в честь государыни императрицы», было ее тезоименитство) — вижу его с Леонидом Андреевым, с Горьким… Последний раз я видел его у себя на квартире. Он пришел ко мне вместе с Горьким и Блоком. Ему было 48 лет, и он казался мне безнадежно старым — а сейчас ему 68, говорят: он рамоли.
...Был в пионерлагере. Поздно. 11 часов. Пионеры еще не спят. Нет дисциплины. Не хватает пионервожатых. На втором этаже 5-го павильона открывается окно в белую ночь.
Дяденька… вы написали «Телефон»?
Я.
Дяденька… Скажите, что мы все плачем. Нам так жалко…
Кого?
Цыгана.
Какого цыгана?
Собаку. Скажите, чтоб не убивали его… Мы его так любим… Мы все плачем.
Только вчера приехали и уже до слез полюбили собаку. Цыган играл с мальчиками… те срывали друг с друга фуражки и бросали
ему, а он бегал за фуражками и разворотил клумбу. 1937
Сторож в шутку сказал: его надо пристрелить. Они поверили и плачут.
4/VI. Третий день дождь. Бедные пионеры. Нет вожатых. Смольный не прислал. Бегают какие-то охрипшие… лают, свистят…
15/VI. В лагере вчера девочка Нина была уличена в прелюбодеянии. Я видел ее: смазливая, тупая, упрямая, лживая.
Третьего дня жактовские дети по моему совету — даже не совету, а мимоходному замечанию — организовали библиотеку. Я устроил их «бега» и победителям дал призы — книжки. Теперь они пожертвовали в библиотеку все эти призы + те книжки, которые у них имеются.
Феня (парикмахерша) про свою дочь Лизу: «Такая, извините, стерва. Выматывает у меня всю душу. Бьешь, бьешь, даже устанешь. Поставила ее на колени. “Стой два часа”. Она стоит на коленях и ни за что не скажет: “мамочка, прости меня!” Только глядит на часы. Так, подлая, два часа и простояла».
Феня, ведь в Конституции сказано, что мать не имеет права истязать ребенка.
А мне плевать на Конституцию.
13 июля. А Громов летит, летит, летит. Я всю ночь не спал, принимал люминал, жизнь моя мелка и бессмысленна, но целую ночь я видел АНТ-25 — над тундрами, над льдами, среди туманов — в бешеном безостановочном вихре полета. Я Громова знаю немного. Лет 6 назад я летел над Москвой в АНТ-14, которым он управлял. Он высокий, спокойный, фигурой похож на Шаляпина: простодушие и надменность. И сейчас неотвязно лечу вместе с ним — здесь, в петергофской своей конуре.
