Туфли, зубную щетку, календарь,«блок тетрадь», papetrie18, — вот подарки, привезенные М. Б. Были Веберы, Збарские, Люше- нька, Марина. Papetrie от Жени и три рисунка.
Итак, у Чехова в «Чайке» к моему 64-летию:
Дорн: Выражать недовольство жизнью в 62 года, согласитесь – это не великодушно.
Сорин: Какой упрямец. Поймите, жить хочется!
Дорн: Это легкомыслие. По законам природы, всякая жизнь должна иметь конец.
3 апреля. Тоска и полный упадок сил. Оглушаю себя лекарствами. Скучаю по дому, по Жене, по Люше, по М. Б. Верхушки деревьев качаются бешено, и стоит мне открыть мою небольшую форточку, чтобы распахнулась дверь и все бумаги полетели на пол.
Читаю В. Виноградова «Стиль прозы Лермонтова». Исчерпывающая работа, — фундаментальная, — но конец Лермонтову как живому писателю.
апреля. Как это благородно: бить битого! Старцев в «Советской книге» свел со мной счеты* (в своей рецензии на моего Уолта Уитмена).
апреля. Читал вчера «Чукоккалу». Меня слушали акад. Веденеев, акад. Наметкин, акад. Державин, акад. Брицке и др. Причем Державин рассказал мне, что впервые он слушал меня в Соляном Городке в 1908 г. еще в бытность студентом. А я опять правлю своего «Бибигона». Клише к этой книге уже сделаны, премии она не получила (на конкурсе) — выйдет серенькая, с плохими рисунками, но я правлю и правлю — неизвестно зачем.
1946 Брицке интересно рассказывал, как он с товари
щами воровал в детстве керосиновые лампы уличных фонарей. Вскарабкаются на спины друг другу, соберут штук десять ламп и давай играть ими в кегли.
Сегодня он делал замечание нашей хозяйке, зачем подала такие мелкие яблоки:
— Я крал яблоки во всех садах Московской области, такие мелкие мне никогда не попадались.
15 апреля, понедельник. Вчера Б. С. Ромашов читал всем свою комедию «Со всяким может случиться». Чтение мастерское, и язык свежий, но содержание неправдоподобное и в то же время банальное, дюжинное.
Вчера М. Б. привезла мне моего Григория Толстого, побывавшего в редакции Лит. наследства. Исковеркано до последней степени. Редакторы не оставили живого места, причем выправляли главным образом слог. Всякая живая мысль объявлена «фельетонной».
17 апреля. Среда. Приехал Андроников с Вивенькой. Утомлен. У него в комнате — а он с женой и дочерью занимает одну комнату, — живет теперь Н. А. Заболоцкий, которого милиция изгнала от Степанова. Кара Мурза, Петр Макарович, директор, встретил их величаво, дал им великолепную комнату № 35, и он пошел ко мне и с обычным артистизмом изобразил Тарле, взяв со стола у меня статью Тарле «Гитлеровщина и Наполеоновская эпоха» — и прочтя ее голосом Тарле и с его ужимками, и статья зазвучала как пародия. Я увидел мысленно даже накладку из волос, прикрывающую сбоку лысину Тарле, почувствовал его вставные зубы. Ежеминутно изгибаясь всем корпусом, поворачиваясь то вправо, то влево, он как бы доверительно каждому слушателю своим интимным, кокетливым голосом — как будто экспромтом, — предо мною стоял сам Тарле, а Андроников исчез, весь целиком просвеченный своим образом.
Эта способность абсолютно перевоплощаться и так, чтобы от тебя самого не осталось ни ногтя, он обнаружил, показывая Николая Леонтьевича Бродского, неумного человека, который излагает всякие банальности с большой предварительной мимикой: как будто сложная скрипучая машина долго приводится в движение, прежде чем вымолвит: «Лермонтов великий поэт». Причем Ираклий до того преображается, что может тут же от лица каждого своего героя сочинять в его стиле соответствующие опусы. Мелькнул на минутку Илюша Зильберштейн, потом Маршак, говорящий афоризмами, словно они только что пришли 1946
ему в голову (между тем как он повторяет их в тысячный раз), — и вдруг в репертуаре Андроникова появилось новое лицо — наш Женичка: Андроников был вчера у Марии Борисовны и застал у нас в доме несчастье: издох котенок, обкормленный Люшей. И Андроников показал сложное и огорченное лицо Жени, который нахмуренно слушает, как Мария Бор. рассказывает, как она, по совету ветеринарного доктора, дала котенку касторку, и пессимистически машет рукой, выражая полное презрение к медицинской науке. Я сразу даже уши увидел Женичкины. А Ираклий вдруг превратился в Пастернака, лицо у него стало выпуклое, вот этакое, профиль абсолютно изменился, глаза заблиста- лые по-пастернаковски и пиджак у него превратился в пастерна- ковский. А потом Степан Александрович Переселенков, паралитик, который спорит с Илюшей: где кого скорее похоронят. Ну вот и концерт! Назначили в шесть — вместо девяти. Все 14 академиков налицо: Федор Аронович Ротштейн, Чернявский [т. е. Черняев. — Е. Ч.], Сергей Семенович Наметкин прибыл на 2 часа раньше, специально приехал Н. Д. Зелинский с женой и сыном Колей; Тарле удрал со Сталинского комитета — словом, аудитория величавая.
Очерк «На кухне» (о Шкловском) совершенно не дошел до аудитории. Ираклий смял его — хотя очерк прекрасен: в нем Шкловский и мудрец, и шут, и добряк, и деспот, и истерик, и как чувствуется эпоха! Шкловский дан как воплощение этой эпохи.
