21/XI. Третьего дня приехала Женина мама*. Она там, в Йошкар-Ола, вышла замуж. Женя вбегает: «У меня есть американские рейтузы и родная сестра». Очень интересно рассказывает она о смерти Николая Александровича Пыпина: Пыпин жил у меня на ленинградской квартире. Когда-то, лет десять назад, в качестве бывшего военного он был выслан из Ленинграда в Саратов. Я похлопотал о нем у Катаняна и тем погубил его*, потому что в Саратове он жил бы до сей минуты, а в Ленинграде он умер 1944
от голода. Женат он был на Екатерине Николаевне — и отношения у них были чопорные, церемонные — в петербургском стиле. И вот оказывается — незадолго до смерти он украл у нее одну картофелину, заперся в ванну и съел, а она стояла у двери и кричала:
— Н. А., вы — вор! вор! вор! Никто не знает, что вы вор, а я осрамлю вас перед всеми.
Вот — голод. А прежде всю жизнь он целовал у нее ручку и водил в концерты.
Читаю Thomas Hardy «Far from the Madding Crowd»1.
Удивительно то, что ткань его повествований удивительно тонка, драгоценна, а то, что он шьет из этой ткани, — халтурная банальщина. Сюжет гораздо ниже манеры, техники.
25/XI. Сейчас позвонил с энтузиазмом Фадеев: ему понравились мои «ленинградские дети», которых я написал с маху, без помарки, даже не заметив.
3/ХП. Павленко дал мне книжку Жоржика Иванова «Петербургские зимы», издана в Париже в 1928 г., записки о первых годах революции — о Сологубе, об Анне Ахматовой, Гумилеве и проч., о людях, которых я знал. Очень талантливо, много верного, но — каким папильоном кажется Жоржик. Порхавший в те грозные дни среди великих людей и событий. Таковы же были и его стихи: как будто хороши, но почти несуществующие; читаешь и чувствуешь, что, в сущности, можно без них обойтись. Одной такой же поэтессе я написал когда-то:
Ты еще не рождалась*, Тебя еще нет. Ты побоялась Родиться на свет. Ты кем-то несмелым, Как будто во сне, Начертана мелом На белой стене.
Какими глуповатыми кажутся все выпады Жоржика — теперь [недописано. — Е.Ч.].
28/XII. Какая тоска! Вчера были Наташа Кончаловская и Дикий — первые занятия Love’s Labor’s Lost (Все труды любви — впустую!).
1945 год
Новый Год встретил с М. Б. — много говорили. Она вся измученная и отношением с Лидой, и бедностью, и бессонницей, и мрачными мыслями. Мне легче. Я каждое утро оболваниваю себя переводом Шекспира (Love’s Labor’s Lost) — уже перевел почти весь IV акт рифмованными стихами — так что мое утро свободно от углубления в печали, неудачи и боли. Ей же очень трудно.
Люди, которых я встречаю: Михалков, Кончаловская, Дикий — не утоляют души, но они милее других. Был вчера Цехановский (автор фильма «Телефон»). Был Харджиев. Я собираюсь в Болшево.
21/II 45. Две недели нелепо прожил в Болшево. Ничего не написал и не отдохнул. Тихонов. Александр Введенский — со мной за одним столом. Асмус. Табуны техников и механиков. Соскучился по Ленинской библиотеке. Сегодня еду обратно.
1/IV. Мне LXII года. Слава богу, все еще жив.
9-го VI. Был вчерау Александра Введенского. Впечатление мутное. Множество картин в четырех комнатах — есть прекрасные — 12—15, остальные подделка и дрянь. «Вот это —Рембрандт». «Это — Тициан». Есть подлинный Поленов, Похитонов. Он охотно все показывает. Даже сейф открыл и показал деньги — пачками. В гостях у него «преосвященный Филарет» — с пьяными и хитрыми глазками, 83-летний старик, — какой-то бородач вроде ломбардного оценщика, «китаевед», и какой-то математик. Среди картин много голых женщин — Филарет глядит и смакует. Картины создают пестроту. Разностильность, безвкусица, какофония. Жизнь тоже пестрая, сумбурная. Подмигивает на грудастую женщину, висящую у него над кроватью, и тут же надевает белый клобук, отправляясь служить вечерню. Когда они оба, Филарет (похожий на Иеронима Ясинского) — и «блаженный Александр», сели в машины, я попросил их подвезти меня к дому, — но потом передумал и поехал в церковь «к Пимену». Хор прекрасный, псалтырь читала 1945
какая-то монашка (?) отлично, но общее впечатление тягостное. Стоит стадо «верующих» — беднота, — а тут эти сытые и пьяные — ее надувают. Вышел сын Александра Ивановича, поп, и деловым голосом, но изредка крестясь, объявил, как конферансье, что «блаженный Александр» будет служить тогда-то и тогда-то, а по уставу нельзя слушать Евангелье, не купив предварительно свечку, потом объявил, что сейчас будет тарелочный сбор, и предложил жертвовать побольше, потом сказал, что блаженный Александр будет принимать желающих и в четверг, и в пятницу—и хотя не объявил таксы, но она чувствовалась. Сам Александр Иванович — при всей его безвкусице — чем-то симпатичен и мил, — но всё это окружение удушливо, и вообще нужно от него подальше!..
Третьего дня было собрание в «Сотруднике». Страшная безвкусица и бестолочь. Несколько дней назад был у меня Фадеев и рассказал мне, что на шекспировском диспуте, сидя рядом с Саррой Лебедевой, он сказал ей про Анну Радлову (во время моего доклада):
— Не думаете ли вы, что в этой Радловой все же есть что-то стервячье.
Он не знал, что Сарра — сестра Анны!
Записи Берестова
