Сегодня был у Федина. Он правит стенограмму своего выступления в честь эстонцев. Заговорили об Эренбурге. «Я, — говорит он, — был в Кремле на приеме в честь окончания войны. Встал Сталин и произнес свой знаменитый тост за русский народ — и Эренбург вдруг заплакал. Что-то показалось ему в этом обидное».
По словам Федина, один из литераторов в кулуарах Союза назвал Эренбурга «патриархом космополитов».
Мы устраиваем костер.
Против романа Леонова «Русский лес» особенно яро выступали два писателя — Злобин и Дик. По этому поводу Леонов цитирует Лермонтова:
Рвется Терек, Дик и Злобин.
15 июля. Пятьдесят лет со дня смерти Чехова. Ровно 50 лет тому назад, живя в Лондоне, я вычитал об этом в «Daily News» и всю ночь ходил вокруг решетки Bedford Square’a — и плакал как сумасшедший — до всхлипов. Это была самая большая моя потеря в жизни. Тогда же я сочинил плохие, но искренне выплаканные стихи: «Ты любил ее нежно, эту жизнь многоцветную», то есть изложил в стихах то самое, что сейчас (сегодня) изложил в «Литга- зете».
Прошло 50 лет, а моя любовь к нему не изменилась — к его лицу, к его творчеству.
Около 10 сентября. Гостит Коля. Только что в «Знамени» прочитал М. Б-не окончание его «Балтийского неба» (в 9-й книжке). Слабее начала, но есть отличные куски. Все это время переписывал набело «От двух до пяти» — после того, как эта книжка выдержала 9 изданий!
Женился загадочный Гуля на не менее загадочной Тане Погодиной. Работает у меня Клара — хорошо, но мало. Был вчера Колосов, режиссер театра «Сатира», рассказывает об успехе в Новосибирске «Судьи в ловушке», переведенном мною и Таней Литвиновой. Посмотрим, как пройдет он в Москве! За это время я часто встречался с Леоновым, Фединым, но почему-то не записывал, некогда было. Теперь вновь возобновлю свой дневник. Ездил к Ек. Павл. Пешковой в Барвиху, — о, как тоскливо у нее в доме. Марфинька похудела, подурнела, и какое-то проклятье висит над домом, и так странно, что Екатерина Павловна, связанная эпохой с Короленко, Чеховым, Горьким — и не только эпохой, — теперь по горло в яме, где смрадная память Берии.
1954
Сейчас (6 октября) я в Узком, в комнате № 7. Все еще кропаю о Пантелееве. Ни одна статья в жизни не давалась мне с таким трудом. Здесь Зильберштейн и Ерусалимский. Оба рассказывают вопиющие вещи о делах в Академии Наук. По словам Зильбер- штейна, Бельчиков, пишущий мне такие нежные письма, — подлец, карьерист, невежда, когда баллотировали его в члены-корреспонденты, из 16 руководителей Пушкинского Дома только 4 подали голос за него. Остальные 12 против. И все же он прошел по воле В. В. Виноградова, который отлично знает цену Бельчикову и сам рассказывает анекдоты о его хитрости и скудоумии. Ерусалимский приводит еще более страшные примеры покровительства ученым ничтожествам.
8 октября. Говорит Зильберштейн о Бубеннове: 1954
сначала белая береза, потом белая головка, потом белая горячка.
Страшное известие: умер Збарский. Сообщил парикмахер, видевший «Медгазету». Я отказываюсь верить. В общей печати — ни слова.
15 октября. Вчера закончил статейку о Пантелееве: прежде мне легче было писать даже стихами, чем теперь прозой.
Целый месяц я выжимал у себя из мозгов эту крохотную статейку, тратя иногда больше 10 часов на ее писание, — лучшее доказательство того, как я болен и до чего я устал. Зильберштейн очень мил — пишет огромную статью о Николае Бестужеве, весь обложен книгами; два раза в день кормит собак Цыганку, Пальму и Аргуса — добывает им на кухне объедки. Все три собаки от него ни на шаг.
За стеной буря. «Буря воет в саду, буря ломится в дом»*. Сегодня минуло 13 лет, как мы уезжали в эвакуацию.
октября. Я в Барвихе через 13 лет. Публика скучная. Как и везде — все по вечерам ходят стадом в кино.
октября. Спал!!! Проснувшись, вспоминал старую Барвиху. И вдруг подумал: сколько покойников, — тех, кого я встречал здесь же говорящими, ходящими, взволнованными всякой жи- тейщиной. Видел я здесь 1) Димитрова (правда, с очень изможденным лицом), 2) артиста Щукина, 3) жену Заславского, 4) 5) двух дочерей Менделеева, 6) Збарского, 7) Феликса Кона, 8) Качалова, 9) Вл. Немировича-Данченко, 10) режиссера МХАТ’а Сахновского, 11) скульптора Меркурова, 12) А. Н. Толстого, 13) С. И. Мицкевича (старого большевика), 14) Массалитинову, 15) Эйзенштейна. И все они умерли, сгинули, лежат себе вне всякой житейщины. С иными я был близок (Качалов, Збарский, Щукин, Эйзенштейн), с иными много хохотал (Мер- куров), иных ненавидел (дочери Менделеева); все они были очень разные, а теперь они все одинаковые, и хохотуны, и скряги (Менделеевы), и таланты (Щукин, Качалов), совсем, совсем одинаковые — ...
Вчера заново переделал для «Литгазеты» статейку о Пантелееве. Переделываю «От 2 до 5» на основе рецензии А. Н. Робинсона, которая кажется мне одной из лучших рецензий, прочитанных мною в последнее время. Звонила мне Вера Вас. Смирнова, которой дали мою рукопись на рецензию. Очень хвалит.
1954 29 октября. Сегодня в «Правде» стихотворение
