ялся непрерывно. Уже есть начало 2-го действия. Я сказал, что его пьеса и статья о Шагинян — на одну тему. О статье про Шагинян он говорит, что она была злее и прямее, да ее почистили в редакции. О скоропалительности Мариэтты было сказано, что она «наполеоновская». К Наполеону пришла красавица и хотела завести с ним роман. Наполеон вынул часы и сказал: «Сударыня, я согласен, у меня есть пять минут».
Говорил Катаев о том, что меня выдвинули на премию единогласно, не было ни одного возражения. «Чем живет Вс. Иванов? — спрашивал Катаев. — Ведь ему по его трену требуется не меньше 15 тысяч в месяц. Откуда же он их берет?»
«Маяковского втянул в детскую литературу я, — говорит он. — Я продал свои детские стишки Льву Клячке и получил по рублю за строку. Маяковский, узнав об этом, попросил меня свести его с Клячкой. Мы пошли в Петровские линии, — в “Радугу”, и Маяковский стал писать для детей».
13 февраля. Третьего дня был я у Всев. Иванова. Его рабочий кабинет весь увешан старинными народными картинами, раскрашенными гравюрами на дереве. Очевидно, это связано с его нынешней темой — он сочиняет народное представление в духе «Царя Максимилиана» в стихах — на тему лесковской «Блохи». Чуть только я сказал: «какой у вас прелестный кабинет», — он порывисто схватил одну картину, написал на ней «К. Чуковскому от автора» и подарил мне. Великодушный, щедрый подарок! Оказалось, что рамочка к этой картине сделана самим Всеволодом Вячеславовичем. Некоторые картины он сам и раскрашивает — тоже с огромным вкусом — картина, которую он мне подарил, — «Тройка» Некрасова с чуть-чуть переиначенным текстом.
Его внук Антон четырех лет чудесно поет эту «Тройку». Очень меланхоличны выходят у него последние строки:
И к другой Мчится вихрем корнет молодой.
Вчера приходил ко мне Федин, и мы сделали с ним большую прогулку. Тема разговоров (как и со Всев. Ивановым) — статья Лифшица о Шагинян. Федин сказал мне, что чуть только Шагинян похвалила в «Лит. Газете» роман Панферова, Панферов в журнале «Октябрь» похвалил дневник Шагинян*, тот самый дневник, который высмеял теперь Лифшиц. Так что Панферов встанет теперь за Мариэтту горой. — Федин бодр, пишет роман, много смеется.
Женя все еще в больнице.
1954 15 февраля. Вчера Катаев прочитал мне второй
акт своей пьесы. Окончательно решено, что она будет называться не «Членский билет», не «Юбилей», а «Понедельник». Я непрерывно смеялся, слушая. Очень похоже на правду и очень смешно. «Будь я помоложе, я бы из тебя Гоголя сделала», — говорит жена писателя зятю — и действительно, у нас Гоголи делаются при помощи всяких внелитературных приемов. Грибачев и Щипачев — и Еголин — и академик Майский, и Бельчиков тому доказательство. И Шагинян. Катаев боится, что пьесу не разрешат, и принимает меры: выводит благородную девушку, которая ненавидит по-советски всю эту пошлость, выводит благородного Сироткина, выводит благородную машинистку, которая должна сообщить зрителям, что Правление возмущено поведением Кор- неплодова. Но ведь в конце концов Правление Союза Писателей выдает даже деньги на этот юбилей — хотя бы и второго разряда.
Гуляли мы с Катаевым под метелью по Переделкину, встретили Всеволода Иванова, Тамару Вл. и Кому. Я подбежал к ним, а Катаев даже не поздоровался. Вообще же Катаев счастлив и добродушен — ему весело и интересно писать такую забавную и удачную пьесу, и, читая, он сам несколько раз смеялся до упаду — как будто пьеса ему неизвестна и он читает ее в первый раз.
По дороге говорили о Пономаренко: ушел. Вместо него, говорят, назначен Александров. «Говорят, он Дон Жуан», — сказал я. — «Знаю! — отозвался Валентин Петрович. — Мы с ним вдвоем состязались из-за одной замечательной дамы».
20 февраля 1954. Уже несколько дней у нас гостит Коля. Читал нам поэму «Дед Кельбук», переведенную им с чувашского. Отличная поэма, четкий поэтичный перевод.
Вчера ко мне с утра пришел Фадеев и просидел девять часов, в течение которых говорил непрерывно: «Я только теперь дочитал вашу книгу — и пришел сказать вам, что она превосходна, потому что разве я не русский писатель…» Мы расцеловались — он стал расспрашивать меня о Куприне, о Горьком, о 1905 годе, — потом сам повел откровенный разговор о себе: «какой я подлец, что напал на чудесный, великолепный роман Гроссмана. Из-за этого у меня бессонные ночи. Все это Поспелов, он потребовал у меня этого выступления. И за что я напал на почтенного, милого Гудзия?»* Долго оплакивал невежество современных молодых писателей. Были: Софронов, Бубеннов, Мальцев и еще кто-то. «Я говорю им, как чудесно изображена Вера в “Обрыве”, и, оказывается, никто не читал. Никто не читал Эртеля “Гардениных”. Они ничего не читают. Да и писать не умеют, возьмите хотя бы Суркова…
Ну ничего, ничего не умеет. Двух слов связать не 1954
умеет. И вообще он — подлец. Спрашивает меня ехидно-сочувственным голосом: “Как, Саша, твое здоровье?” и т. д».
Кончился визит чтением Исаковского, Твардовского — «За далью даль». Читали с восхищением.
