просить какой-нибудь сборник сказок для книжки «От двух до пяти»), но он удержал, и я просидел у него часа два. В синей шелковой кацавейке; на столе крохотная елочка, с крохотными игрушками, устроенная Ниночкой, — и груда книг, не меньше тридцати. — «Что делать? Авторы присылают мне десятки книг, но я ни одной не читаю — такая их уйма. И я уже наловчился отвечать им стандартной благодарностью, не давая никакой оценки их книгам. Вот какой-то немецкий пастор прислал свои псалмы, вот французская книга: белые стихи».
Кстати: Борис Полевой подал начальству записку, что нужно изменить обращение с приезжающими сюда иностранцами, нужно, чтобы советские писатели свободно общались с ними, приглашали бы их к себе, могли бы говорить им и о недостатках нашего быта и т. д., и т. д. — И все это разрешено!.. И заметили ли вы либерализм «Литгазеты» — внезапный. Она похвалила Кирсанова, выругала Корнейчука и выбранила тех педагогов, которые требуют, чтобы ученики выдавали друг друга начальству.
января. Был в городе — хотел поговорить с Пискуновым о новом сборнике своих «Сказок», куда они как будто согласны включить «Крокодила». Вдруг звонит ко мне Клара: «М. Б-не стало хуже, зовите Алексея Васильевича». У нее совершенно перестало действовать сердце, сильно болит левая рука, аппетита никакого, губы синие. Но голова ясная, речь не хуже обычной. Что делать? Я примчался из Москвы — не доделав своих мелконьких дел. До Алексея Васильевича к ней прибыл местный врач из детской санатории, вспрыснувший ей камфару.
января. Щемящее чувство к родному гибнущему человеку душит меня слезами. Хотел было отвлечь ее от мучительных мыслей — и стал читать ей рукопись «Бибигона» — и все боялся, что прорвутся рыдания. Она слушала очень внимательно — и указывала, где длинноты и вялости — но вдруг я увидел, что это тяжкая нагрузка для ее усталого мозга — и что я утомляю ее. Держится она только черным кофеем и ядами лекарей.
18. Лида зачитывает меня «Спутниками» Пановой. М. Б. в сознании. Не могу вынести ее взгляда. Она плачет..
19 февраля. Приехали Коля и Марина. Лежит, дремлет, тяжело дышит. Последние строки «Спутников». «И Данилов сказал ласково, раскаянно и устало». Это слово «раскаянно» пронзило меня.
февраля. Лида вошла и сказала: «сконча- 1955 лась». Ольга Ив. и Анаст. Ив. обмыли ее, одели, приехал врач: смерть.
Клара связалась с Арием Давидовичем, привезли цветы, заказали венки, уложили М. Б. на террасе, где очень холодно. Лида, Марина, Люша зачитывают меня «Деньгами» Золя, а я мечусь в постели и говорю себе снова и снова, что я ее палач, которого все считали ее жертвой. Ухожу к ней на террасу и веду с ней надрывный разговор. Она лежит с подвязанной челюстью в гробу — суровая, спокойная, непрощающая, пронзительно милая, как в юности. Вчера у меня были Вар. Ав. Арутчева, Евг. Ф. Книпович, В. О. Перцов, Штейн. Говорили о посторонних вещах, но я всем существом был там с нею в нашем общем гробу. Я выбрал себе место на кладбище рядом.
февраля. Был ночью у М. Б. Вспоминал — все 53 года, всматривался в это лицо, которого я больше никогда не увижу.
Женя написал табличку для креста, приготовился снять М. Б-ну в гробу. Привезли три венка: от детей, от внуков и правнуков, «Дорогому другу от любящего мужа».
февраля. Вот и похороны. Шли за гробом…[39]
Я на грузовике вместе с Лидой и Сергеем Николаевичем. Смотрю на это обожаемое лицо в гробу, розовое, с такими знакомыми пятнышками, которое я столько целовал, — и чувствую, будто меня везут на эшафот. Сзади шествуют Штейн, Погодина, Леоновы, Федин, Каверин — дети, внуки, и мне легче, что я не один, но я смотрю, смотрю в это лицо, и на него падает легкий снежок, и мне кажется, что на нем какое-то суровое благоволение, спокойствие.
Гроб на горку несли Миримский, Сергей Ник., Дима Родичев.
Чудесный венок от Маршака, от Георгиевской и Габбе (Габбе дивно говорила со мною — в комнате, отдельно), и вот гроб на горке — и мне кажется, что я в первый раз вижу похороны и в первый раз понимаю, что такое смерть, — мы плетемся по ухабистому снегу, проваливаясь, прекрасное место под тремя соснами выбрал я для нее и для себя, здесь я пережил всю казнь — и забивание гроба гвоздями, и стуки мерзлой земли по гробу, и медленную — ужасно медленную работу лопат. Прокопыч сколотил крестик, Женя написал чудесную табличку, насыпь засыпали цветами, венками, и я не помню, как я вернулся домой. Трогательнее всех был
1955 Сергей Николаевич, наш бывший шофер. Лицо у не
го страдающее, он плакал над М. Б. непрерывно — из разговора с ним я узнал, что он без места, а где он живет, не спросил, и даже не знаю его имени-отчества. Как хочется найти его, поблагодарить, пожать ему руку.
26 февраля. Ночь. Читаю, перечитываю письма и телеграммы, полученные мною и Лидой по случаю смерти М. Б. Письма и телеграммы прислали…[40] Сегодня ездил на ее могилу.
