Хожу каждый день на могилу и по пути вспоминаю умершую: вот мы в доме Магнера на квартире Черкасских, вот она в бархатной кофточке, и я помню даже запах этой кофточки (и влюблен в него), вот наши свидания за вокзалом у Куликова поля, когда она сказала: «Милостивый государь» и т. д., вот она на Ланжероне, мы идем с ней на рассвете домой, вот ее отец за французской газетой — «LAurore» — вот мы на Коломенской, «милая» — твержу я и бегу на могилу, как на любовное свидание.
Сволочность Котова, задержавшего мое «Мастерство» в типографии. Я метался вчера между Гослитом и Союзом Писателей — и в конце концов оказалось, что в Гослите мне лгали, будто книга выйдет на днях.
23 марта. Первый день в «Соснах». Чудесный вид на Москву-реку. Неподалеку от Николиной горы. Смотрел меня профессор невропатолог. Ярославец. Все та же банальщина: кос- 1955
нитесь пальцем своего носа, вытяните руки и т. д. Ванны, души, прогулки. Но для прогулок нужен спутник, а здесь сплошные канцеляристы. Я слушал их разговоры за обедом: кто чей заместитель, «а я звоню Косыгину» и т. д. Есть женщина, лет 50ти, долго объяснявшая, что чай и кофе она любит только в горячем виде, а суп — теплый; эту мысль она излагала минут семь — снова и снова. Здесь Туполев, встретивший меня равнодушным: «А, и вы здесь?» Но все же мне легче.
24 марта. Оказывается, я попал в ловушку. Здесь каждую субботу до понедельника — нашествие шумных гостей — отдыхающих — которые стучат копытами всю ночь напролет.
Я целый день читал дневник Льва Толстого 1854—1857 — поразила меня емкость его времени — в один день он успевает столько увидеть людей и вещей, сколько иной не увидит и в месяц, и какое труженичество! Каждый день пишет и пишет, читает бездну — и еще укоряет себя в лени, бездельи и проч. И сколько физических сил! Нет недели, чтобы он не сходился с женщиной, а если не удастся сойтись — поллюции (стыдливо обозначаемые буквой п). Такая ненасытность мужских желаний уже сама по себе свидетельствовала об огромности жизненной мощи.
День солнечный.
Воскресенье 27 или 28 марта. Познакомился с молодым человеком, который работал с А. Я. Вышинским в Нью-Йорке. Говорит, что работоспособность Вышинского была колоссальна. «Мы, трое, его помощники, молодые, здоровые, спортсмены — и то изнемогали, а он хоть бы что! Спал не больше 4-х часов в сутки — и всегда был свеж, готов к новым трудам. Не щадил ни себя, ни нас».
Про министерство Александрова: «Министерство культуры и отдыха» (Парк культуры и отдыха славится неистовым распутством).
Познакомился со Сперанским, Георгием Нестеровичем. Он родилсяв 1873 году, работает лопатой, много ходит пешком. Вчера он ходил на Николину гору к Капице. 40 минут туда и 40 обратно.
31 марта. Сюда я приехал изможденный, но с очень исправным желудком. Здесь с первого же дня мне стали желудок портить при помощи дурацкого меню. Сначала вызвали у меня колит, а потом — дизентерию. Утро вчерашнее выдалось прелестное: мороз и солнце! Я поработал над «Григорием Толстым» (потом над «Уит- 1955 меном»), написал письмо Заславскому, пошел к Анд
рею Ник. Туполеву, и мы на балконе, как в Узком, мы «узковцы», вместе со Сперанским много говорили о литературе, об общих знакомых.
Головная боль — тошнота. Я лежал в смертельной тоске — и к счастью пришла милейшая Елизавета Петровна, жена Г. Н. Сперанского. Туполевы и Георгий Нестерович уехали в Переделкино смотреть дачу Елизара Мальцева, продающего оную за 270 тыс. рублей. Ел. Петр-не скучно, и она пришла позвать меня к себе. Узнав о моем положении, она селау моей постели, и мы стали болтать, и вскоре я забыл о своей болезни. 4—5 часов прошли как одна минута. В самом начале я совершил ужаснейший «гафф». Елиз. Петровна (которой теперь 77 лет) сказала мне, что она — слепая: еле видит краюшком глаза какие-то смутные пятна, и что лечил ее Филатов. Я эмоционально воскликнул: «Но ведь Филатов — жулик».
— Не думаю, — сказала она. — Я знаю его давно, ведь это мой родной брат. И начались рассказы. Она замужем 57 лет «и до сих пор не может привыкнуть к феноменальной доброте Георгия Не- стеровича». Рассказала мне, что, когда арестовали профессоров- отравителей, в медицинской Академии выступил какой-то прохвост и стал клеймить этих «преступников». Потом сказал: попросим высказаться об их преступлениях старейшего из академиков — Г. Н. Сперанского. Георгий Нестерович встал и сказал: «Я работал с этими людьми десятки лет и считаю, что они чудесные врачи, благородные люди и т. д». Присутствующие зааплодировали. Он лечит уже третье и четвертое поколение тех людей, которых лечил, когда они были детьми.
Георгий Нестерович сказал своей жене: «ты ли умрешь раньше меня или я раньше тебя, это не имеет значения, потому что тот, кто останется в живых, тотчас же последует за умершим». И я знаю это по себе.
