28 февраля. Вчера снова ездил на могилу — вместе с Женей и Катей Лури. Мороз — чудесная погода — ясная. И ленты и цветы — в целости. Прокопыч обтянул проволокой. Видел Ивановых — Кому, Тамару Владимировну, они проводили меня к Пастернаку, который и звонил мне, и приходил ко мне. Пастернак закончил свой роман — теперь переписывает его для машинистки. Написал 500 страниц. Вид у него усталый: были у него Ливановы, и он был на домашнем юбилее Всев. Иванова — недоспал, пил. Приехав домой, я застал у себя Ираклия, который гениально показал речь, сказанную Пастернаком на юбилее:
«Я помню… тридцать лет назад… появились такие свежие… такие необычайные — великолепные произведения Всеволода… а потом… тридцать лет прошло… и ничего!»
Вчера вечером приехала правнучка. Я ее еще не видал.
Читаю Бозвелла «Жизнь Джонсона». Какая древность! Словно минуло три тысячи лет. Какая преданность королю и религии! Какая напыщенность. Любопытен отзыв Джонсона о Ричардсоне и Филдинге. Ричардсон знает, как сделаны часы, знает каждый винтик механизма, а Филдинг глядит на часы и умеет сказать, который час.
Женя говорит, что за несколько дней до кончины М. Б. спросила у него, сколько километров прошла наша «Победа», и, узнав, что 33 тысячи, сказала: «как много».
Умерла вдова Тарле.
Звонил С. М. Бонди.
Ездил вчера к правнучке, играл с нею и с Митей в лото. Она сказала мне (тем тоном, каким говорят: «смотри, какая я хорошая девочка»): «я узнала про бабеньку и плакала вчера и немножко плакала сегодня».
И потом:
— «Тебе тоже скоро умирать. А ты поживи еще чуточку!»
Умер театральный критик Крути, который за 1955
день до смерти сказал: «Как жаль Корнея Ивановича, что у него умерла жена».
Ни Крути, ни Иоганн Альтман, приславший мне сочувственную телеграмму, не знали, что они лягут в землю одновременно с нею.
7 марта. Был рано утром на могиле. Снежок. Снял ленты — с венков. Уцелели очень немногие — от Маршака, от детей. Какая- то сволочь ворует надгробные ленты. Никогда еще так ясно не представлялась мне хрупкость понятий «мое», «твое». К своим вещам М. Б. была по-детски ревнива, и мне даже странно, что я могу взять ее чемодан, или открыть ее столик, и что в ее комнате сейчас ночует Катя и неизвестная М. Б-не Елена Бианки. Странно, что я могу переставлять в ее комнате вещи, — странно и страшно.
И как остро ощущаешь те перемены, которые происходят в мире без нее. Я купил себе перчатки, каких она не увидит. Разжаловал Франца Францевича из мажордомов в шоферы — по его желанию. И веду все время с нею монологи: вот видишь, Машенька, теперь уже у нас другая система лифтов — с диспетчерами, без лифтерш. Видишь, нужно повернуть ручку, нажать кнопку, и ты на шестом этаже. В Москве у Образцова гостит Сима Дрейден — тебе было бы интересно взглянуть на него. Сима вернулся из лагеря, оправданный. Рассказывает, что в качестве лжесвидетеля был Дембо, в качестве лжеэксперта была Тамара Казимировна Трифонова. Дембо «уличал» его в антисоветских речах — уличал в глаза, на очной ставке. А когда Дрейден вернулся и появился в театре, Дембо подошел к нему: «Здравствуй, Симочка, поздравляю!» Дрейден прошел мимо негодяя, даже не взглянув на него. М. Б-не это было бы интересно очень. «И знаешь, Машенька, — говорю я в своем монологе, — что ты была права в своей оценке Маленкова. Оказалось, ты была права», — и я веду с нею эту беседу, — милая моя, захолоделая, закостенелая, вечная моя.
Был сейчас у Степанова. Говорил, что хочу ставить на могиле М. Б-ны памятник — и что рядом будет моя могила. Он сказал деловито:
— Вас тут ни за что не похоронят. (Словно добавив: «вот увидите».)
Значит, надо хлопотать, чтобы похоронили именно здесь.
У Кати гостит Лена Бианки.
Когда теряешь друга и спутника всей твоей жизни, начинаешь с изумлением думать о себе — впервые задаешься вопросом: «кто же я таков?» — и приходишь к очень неутешительным выводам.
1955 «Знаешь, Машенька, в моей комнате делают паркет —
уже принесли сегодня дощечки».
Сейчас я умоюсь и поеду к Лесючевскому. Нужно справиться насчет «Балтийского неба». Коля думает завтра переехать в Переделкино.
И еще одно: когда умирает жена, с которой прожил нераздельно полвека, вдруг забываются последние годы, и она возникает перед тобою во всем цвету молодости, женственности — невестой, молодой матерью — забываются седые волосы, и видишь, какая чепуха — время, какая это бессильная чушь.
марта. Уехала Катя и с Леной Бианки, и мне сразу стало легче. Катю я всегда остро жалел, и жалость заставляла меня не ставить ей в вину ее страшных изъянов. Вялые душевные движения, стремление жить как амёба.
Читаю Стивенсона «Men and Books»[41]. — Статья «Some Aspec- tes of Robert Burns»[42] — вся обо мне. Стивенсон в моих глазах великий писатель. Его «Men and Books» в тысячу раз лучше его «Острова сокровищ».
