Она рассказала историю с Ягодой. У Ягоды была жена, которую Георгий Нестерович называл «Ягодицей». Когда Ягоду арестовали, Ягодица позвонила к Георгию Нестеровичу (он лечил ее малолетнего сына). — «Мальчику нужна метрика, ему уже 8 лет, мы не достали её вовремя, вы знали мальчика чуть ли не со дня его рождения, напишите, пожалуйста, свидетельство». Георгий Нестерович написал. Елизавета Петровна взялась доставить бумагу Ягодице, с которой не была знакома. Подъезжает к особняку в переулке, где жили Ягоды, ей открывают дверь, она говорит: «я тороплюсь на вокзал, вот бумага, передайте Ягодице (она, конечно, сказала имя отчество). — Нет, пожалуйте сами. Очень просят». Она вошла в комнаты. Множество людей. «Я 1955
очень тороплюсь». — «Вы арестованы!» Это была засада. Отпустили Елизавету Петровну только вечером.
«Он лечил внука Берии, сына Марфиньки. И я так боялась, когда за Георгием Нестеровичем присылали машину. Ведь если мальчику станет худо — Берия может расстрелять Георгия Несте- ровича. Я так боялась!»
Третьего дня у меня была Лида.
Елизавета Петровна очень хвалит Маленкова, у нее родственник (кажется, зять) работает над устройством электростанций, а Маленков стал нынче министром электростанций.
— Изумительный министр! Мы такого и не видали. Во все вникает сам. Уже за такой короткий срок устранил множество неполадок. А доброта! Участливо относится к каждому служащему.
Так мы проболтали с нею до десяти часов вечера. Лида говорит, что на закрытом партсобрании Союза Писателей обсуждалось «дело Александрова—Еголина», которого сделали козлом отпущения за Александрова и всю его клику. ЦК объявил этому «члену-корреспонденту Академии Наук» строгий выговор с предупреждением. Многие выступавшие требовали для Еголина исключения из партии, но Д. А. Поликарпов сказал: «не нам переделывать постановления правительства».
Лидочка привезла мне письмо от Заславского, который одновременно с письмом выслал три брошюры. Я брошюр не читал и написал ему дружеское письмо. А теперь читаю брошюры, и они мне ужасно не нравятся. Особенно о Каркегоре. Вульгарно и неверно. Даже судя по тем цитатам, которые он приводит, Карке- гор был даровитый, глубокий мыслитель. И все его (Заславского) выпады против Гаксли, против американских философов носят балаганный (и в то же время казенный) характер. Если даже допустить, что Гаксли таков, как пишет Заславский, так ведь им не ограничивается англо-американская культура. А Заславский внушает читателю, будто там только Гаксли — и ничего другого нет. То же произошло с моей лекцией о «комиксах». Я написал большую статью, где указывал, что наряду с величайшими достижениями англо-американской детской литературы есть и ужасные «комиксы», и мне в последнюю минуту вычеркнули всё о положительных чертах этой литературы и оставили только о комиксах. Вышла дезориентация читателей. Увидев, что сказать правду нельзя, я ретировался. Но Заславский? Неужели он не сознает, что его статьи есть зловредное искажение действительности?
1955 День патетических неудач: Я лег заснуть и выве
сил на двери бумажку: «Сплю», а в это время уехали Сперанские. Я слышал за дверью, как они проходят мимо, стал одеваться, но покуда напяливал на себя всю одежду, они уселись в машину. Я кинулся в вестибюль в ту минуту, когда захлопнулась дверца их машины.
Сегодня Туполевы вместе с Георгием Нестеровичем уехали смотреть дачу на Николиной горе, и Елиз. Петровна была у меня снова. Она подробно рассказала, как умирал И. В. [Сталин]. Как- то ночью проф. Коновалову позвонил министр здравоохранения Третьяков. «Приезжайте сию же минуту к опасно больному». — «Не могу, очень устал». — «Я вам приказываю. Сейчас за вами будет машина». Машина привезла Коновалова в министерство, где было еще 2-3 врача. Вместе с министром поехали куда-то за город. Подъехали к зеленому забору. «Ваши документы». Внутри еще один зеленый забор. Опять: «ваши документы». Вошли — видят, лежит И. В. без сознания. С первого взгляда видно, что дело безнадежное. Здесь же все члены правительства. Стали применять все медикаменты, возились долго. Берия говорит Коновалову — «Извольте мне завтра сказать, насколько положение больного улучшится». И в его голосе зазвучала угроза. На другой день: «больному хуже». Берия: «Почему же вы вчера мне этого не сказали?»
Повезли его делать вскрытие в мертвецкую (около Зоопарка). Надо распилить череп. Проф. (я забыл фамилию, ученик Абрикосова), специалист по этому делу, здесь обомлел, испугался. Шутка ли, пилить гениальный череп великого человека. Но Третьяков и здесь сказал: «я вам приказываю». Распилили. Оказалось, весь череп залит кровью.
Я читаю Твена «Tramp abroad»1 — книгу, которую я впервые читал 50 лет назад в тюрьме, в предварилке на Шпалерной, и хохотал до икоты, так что часовой все время подбегал к глазку, думая, что я плачу. Прошло 50 лет, а книга все так же для меня свежа, мускулиста. Она не только вся пронизана юмором, она поэтична.
