8 января. 2 письма: одно — от Зощенко, другое — от Сергеева- Ценского. Зощенко пишет скромно и трогательно: не укажу ли я ему, какие рассказы нужно изъять из нового издания его книги, просит совета в деликатнейших выражениях, а Сергеев-Ценский хлопочет о том, чтобы о его «Вале» был отзыв в «Комсомольской правде». Какая жизнестойкость. Человеку девятый десяток, он оглох и почти ослеп — но не теряет ни надежд, ни желаний.
Как упоительно пишет Троллоп. Я читаю его «John’a Caldiga- te’a», и весь сюжет до того волнует меня, что в трагических местах я оставляю книгу, не могу читать дальше, так «переживаю». И какая уверенная рука в обрисовке характеров, какое знание жизни — и самых глубоких глубин души человеческой. И как все это скромно, словно он и сам не подозревает о своей гениальности.
января. Взялся за Уайльда. Мне выдали в «Иностранной библиотеке» — 4 книги о нем. И я залпом читаю все четыре. А «Леонид Андреев», крохотная статейка, — выматывает у меня всю душу. А стол загроможден корректурами журнала «Москва», который отвратительно глуп.
13 февраля. Я уже два дня в Барвихе. Врачи нашли, что я зверски переутомлен, и запретили работать. А я, как назло, привез с собой бездну планов: переработать статью об Оскаре Уайльде, статью о Блоке, начать воспоминания о 1905 годе, написать о Баскакове, но все это — так и останется в виде неосуществленных проектов. Сегодня познакомился с Шаровым Ал. Ф-чем, который когда-то устроил перегородку в моей квартире на ул. Горького. Если бы мы пошли нормальным путем — волокита тянулась бы месяцев 8, но загадочный, нечеловечески влиятельный, могучий Шаров устроил это росчерком пера. (Он начальник московского строительства.) Познакомился с ивановской ткачихой, говорящей на о. Познакомился с женой министра культуры Михайлова.
февраля. 2 года со дня смерти Марии Борисовны. Машенька дорогая — как хотела ты правды и прямоты — и какой я был перед тобой криводушный! И в литературе я не помню, чтобы она
давала мне женские, дамские советы — слукавить, 1957
пренебречь правдой ради карьеры и выгоды.
Здесь отдыхает жена Михайлова, министра культуры.
Были у меня здесь Лида и Коля. Лида стяжала ненависть Дет- гиза своей статьей «Рабочий разговор»*. Теперь будет вынесена резолюция Союза Писателей, будто Лида ведет какую-то антипартийную (!?) линию. Коля выступил в Президиуме против Ванды Василевской, потом имел с Вандой разговор. Ванда говорит, что в Варшаве русских преследуют, заставляют ходить по мостовой, а не по тротуару, что советские люди там под бойкотом и т. д. Коля уезжает в Малеевку. Любовь читателей к его книге «Балтийское небо» огромна — и библиотекарша, и парикмахерша: «неужели это ваш сын!? Ах, какая прелесть, какой чудесный роман!»
Здесь Маршак. Третьего дня мы говорили с ним три часа, вчера он просидел у меня два часа. Интересно он рассказывал про Андрусона. Андрусон был поэтишка, которого приютил Ми- ролюбов в «Журнале для всех». Неплохой переводчик, но пьяница. Маршак, живя в Лондоне, перевел какую-то повесть — и хотел пристроить свой перевод в каком-нб. русском издательстве. Послал рукопись Андрусону. Тот отнес ее к Н. Н. Михайлову, выдал за свою и получил гонорар.
Маршак обаятелен. За то время, что он здесь, он перевел (буквально у меня на глазах) одно стихотворение Йетса и стихотворение Галкина (с еврейского) — оба стихотворения сразу стали прочными, сработанными раз навсегда. Иногда он повторяется: трижды сказал (по разным поводам), что Данте — петух, разбудивший новую поэзию, русские писатели — сверхписатели, что эстетика должна быть этична, но талантливость так и прет из него. Вчера мы слушали с ним у Семенова пластинки Моцарта и Баха — и было видно, что он всей кровью воспринимает каждый новый музыкальный ход — и вообще интенсивность его духовной жизни поразительна. И хотя он кажется больным, глотает эфедрин, кашляет, но голова у него необычайно свежа и вечно готова к работе. Чудесно говорил он вчера о Фадееве и о Твардовском. Оказывается, Твардовский написал Фадееву суровое письмо, осудил его металлургический роман, высмеял его последние речи, и это очень огорчило Фадеева*.
Вот стихи Маршака, дарственная запись Людмиле Толстой.
На переводах из Бернса:
Пускай мой Роберт милый, Веселый и простой Беседует с Людмилой Ильиничной Толстой.
1957
На переводах из Шекспира:
«Правда неразлучна с красотой», — Скажут, эту книжечку листая, — Не любил Шекспира Л. Толстой, Но быть может, любит Л. Толстая.
