Я дал ему прочитать мою книгу «От 2 до 5», и главное его замечание: как это я мог поставить рядом имена: Маршак, Михалков, Барто. И полились рассказы о каверзах, которые устраивала ему Барто в 20-х годах. Самый эгоцентрический человек, какого я когда-либо встречал. Дня три назад он устроил чтение своих произведений — переводы из Бернса, Шекспира и собственные. Здесь есть семья Семеновых (он — дипломат, очень умный, стоял во главе Восточной Германии, был в Норвегии поверенным в делах), жена его худенькая, черная, очень музыкальная, — слушали с благоговением, а я тоскливо думал: какая беспощадная штука старость: ни вдохновения, ни дарования, одна сухая и мертвая виртуозность. Стихи Бернса, переведенные им теперь, как небо от земли отличаются от стихов, переведенных лет 20 назад: в них бывает по 4 рифмы в строфе, рисунок в них четкий, но и только: бесталанные изделья, которые никого не могут тронуть.
И при этом чудесный собеседник, подлинно любит поэзию, и может быть, по привычке я все же его люблю и желаю ему всякого счастья.
or not…»1 Главное: все они, в огромном большинст- 1957
ве, страшно похожи друг на дружку, щекастые, с толстыми шеями, с бестактными голосами без всяких интонаций, крикливые, здоровые, способные смотреть одну и ту же кинокартину по пять раз, играть в «козла» по 8 часов в сутки и т. д.
Но о Фолкнере: он многословен, кое-что у него неправдоподобно, но он чудесный психолог, великолепно регистрирующий подспудные бессознательные поступки людей — и у него «нет в мире виноватых» — он возбуждает жалость даже к зверю Кристма- су, зарезавшему бритвой доверившуюся ему женщину, даже к Брауну, выдающему своего товарища Кристмаса, чтобы получить премию за донос, — у него прелестный простонародный язык (персонажей), почти каждый эпитет у него свеж, меток, разителен; фабула такая, что нельзя оторваться, и все же он противный писатель, тошнотный и мутный, при несомненном таланте.
21 марта. Снова день смерти М. Б.
Вдруг Катя сообщает мне, что меня вызывает проф. Еланский, делавший Жене операцию. Оказалось, что Женя, оставив ночью у себя на койке чучело из одеял, решил убежать из клиники. Отыскал дверь черного хода, добыл (с помощью сообщников) кепку и часы — и с больной рукой проник на улицу, где его поджидал автомобиль. Словом, все это было заранее сговорено и подстроено. К счастью, его поймали. Еланский говорит: «Держу его только ради вас, иначе я выгнал бы его к чертовой матери. Умудрился сломать гвоздь, который я вставил ему в прошлом году, вот этот гвоздь (он вынул из ящика), попробуйте согните его!» Обнаружились и другие Женины проделки. Он разъезжал в «Победе» по ночам, не испросив у меня разрешения. Он проваландался до того, как лечь в больницу, где-то «на воле» пять- шесть дней — покуда мы были уверены, что он на больничной койке.
Был вчера у Федина. Он с восхищением говорит о рассказе «Рычаги» (в ЛитМоскве). «То, что описано в “Рычагах”, происходит во всей стране, — говорит он. — И у нас в Союзе Писателей. Когда шло обсуждение моей крамольной книги “Горький среди нас”, особенно неистовствовала Шагинян. Она произнесла громовую речь, а в кулуарах сказала мне: “великолепная книга”. Ну чем не “рычаг”!*» 1957 Был у меня Юрий Олеша. Он задумал целую кни
гу критических заметок и набросков. О своих любимейших книгах. Он умен и талантлив, но с очень коротким дыханием — оттого он так мало написал. (Помню, как восхищался его «Лиомпой» Ю. Тынянов, который вообще ненавидел его одесские «изыски», считая их моветоном.)
Вечером я был у Каверина, коего сегодня выбранили в «Правде»*. Он, конечно, угнетен, но не слишком. «Мы будем продолжать “ЛитМоскву” — во что бы то ни стало». Читал мне отрывки из своей автобиографии. Оказывается, его отец был военный капельмейстер, считавший военный быт нормой человеческого поведения. В доме он был деспот, тиран. И в свою автобиографию Вениамин Александрович хотел ввести главу «Скандалы». Я его отговорил: нельзя слишком интимничать с современным читателем… У Каверина готов целый том критических статей. Целые дни он сидит и пишет. Счастливец.
27 мая. В жизни моей было много событий, но я не записывал их в эту тетрадь. После того, как пропали десятки моих дневников, я потерял вкус к этому занятию. События были такие: 30 марта праздновали мой юбилей. 75 лет!
Хоть этот срок не шутка, Хоть мил еще мне свет, Шагнуть мне как-то жутко За 75 лет.
