Был у меня С. С. Смирнов. Его назначают редактором «Литературной газеты» вместо Кочетова и Друзина, который уходит в Оргкомитет Союза писателей — к Соболеву. С. С. Смирнов прелестный человек, большой работник: сейчас перед тем, как взяться за «Литгазету», он день и ночь пишет сплошь: книжку для Детги- за, пьесу, книгу о Брестской крепости (дополнения) — и (для отдыха) по-английски Агату Кристи. Прислал Оксман свою книжицу «Летопись жизни и творчества Белинского» — монументальная, умная, прочная книга: в ней и биография Белинского, и детальный обзор его творчества.
Без десяти два. Позвонил Пастернак. — «Вы знаете, кто звонит?» — Да! — «Можно мне быть у вас через 10—15 минут?» — Пожалуйста. — «Но м. б., вы заняты?» — Нет.
Был Пастернак. Он встревожен, что на 21-м съезде опять начнут кампанию против него — и потребуют изгнать его из отечества. Он знает, что было заседание Идеологической комиссии.
Я сказал ему:
Вы можете считать меня пошляком, но, ради бога, не ставьте себя в такое положение: я, Пастернак, с одной стороны, и Советская власть — с другой. Смиренно напишите длинное письмо, заявите о своих симпатиях к тому, что делает Советская власть для народа, о том, как вам дорога семилетка — и т. д.
Нет, этого я не напишу. Я сообщу, что я готов быть только переводчиком и отказываюсь писать оригинальные стихи.
А им какое до этого дело? Они ни в грош не 1959 ставят ни то, ни другое. Вам надо рассказать подробно о том, при каких обстоятельствах вы отдали свой роман за границу, осудить этот свой поступок.
Ни за что. Скорее пойду на распятье.
26 февраля. Должно быть, сердце мое действительно ни к чертям не годится, и больница извела его в конец. Зато здесь, в больнице, я узнал много замечательных людей — раньше всего медицинских сестер, прикрепленных ко мне — совсем молодых — в большинстве 20-летних.
Прочитал роман Агаты Кристи «Hickory Dickory Dock»[52]. Дело происходит в общежитии иностранных студентов, съехавшихся в Лондон отовсюду. Есть там и англичане. Есть и не студенты. И как всегда у Кристи, все они вначале кажутся невинными, простодушными, милыми. Но в доме совершаются убийства и всякие каверзы, и на протяжении 3/4 книги читателю приходится снова и снова вглядываться в каждого персонажа и каждого подозревать в убийстве, в негодяйстве, в воровстве и т. д. Лишь на последних страницах выясняется, что убийство совершил наименее подозрительный из всех, который перед тем отравил (мединалом!) свою мать; что элегантная хозяйка «Салона красоты» — его соучастница, контрабандистка, которая и не поморщилась, когда он мимоходом отравил ее мать! Все это произведение могло произрасти лишь на почве глубочайшего неверия в людей.
9 марта. Коля принес Заболоцкого. Дежурит у меня сестра Тамара, потрясающе невежественная, самодовольная. Мог ли бы я влюбиться в девушку, которая не понимает стихов, не любит литературы и всему предпочитает кино?
Сестер насильно заставляют быть гуманными. Многие из них сопротивляются этому. В голове у них гуляет ветер молодости и самой страшной мещанской пошлости. Сейчас Коля принес мне Заболоцкого, Люша — Матисса. Даже дико представить себе, чтобы хоть одна из них могла воспринять это искусство. Словно другая планета. Кино, телевизор и радио вытеснили всю гуманитарную культуру. Мед. «сестра» это типичная низовая интеллигенция, сплошной массовый продукт — все они знают историю партии, но не знают истории своей страны, знают Суркова, но не знают Тютчева — словом, не просто дикари, а недочеловеки. Сколько ни гово- 1959 ри о будущем поколении, но это поколение будет
оголтелым, обездушенным, темным. Был у меня «медбрат» — такой же обокраденный. И у меня такое чувство, что, в сущности, не для кого писать.
25 марта. Меня сегодня выписывают. Между тем сегодня мне особенно худо. Был на воздухе, сомлел.
Вы без особенных усилий Мое здоровье подкосили. О да, напрасно я глотал Ваш ядовитый нембутал. Сначала стуками и криками Меня кололи вы, как пиками, И в довершение обид Мне поднесли радикулит.
Нет, я еще (или уже) не в силах кропать даже колченогие сти- шонки.
Прошло много времени после выхода из больницы.
23 апреля. За это время я раза три виделся с Пастернаком. Он бодр, глаза веселые, побывал с «Зиной» в Тбилиси и вернулся по- молоделый, самоуверенный.
Говорит, что встретился на дорожке у дома с Фединым — и пожал ему руку — и что, в самом деле! начать разбирать, этак никому руку подавать невозможно!
Я шел к вам! — сказал он. — За советом.
Но ведь вы ни разу меня не послушались. И никакие не нужны вам советы.
Смеется:
Верно, верно.
Пришел ко мне: нет ли у меня книг о крестьянской реформе 60-х годов. Нужны имена Милютина, Кавелина, Зарудного и т. д. и в каких комитетах они работали.
Рассказывал (по секрету: я дал подписку никому не рассказывать), что его вызывал к себе прокурор и (смеется) начал дело… Между тем следователь по моему делу говорит: «плюньте, чепуха! все обойдется».
