Корнилов был. Это действительно большой человек. Высокий лоб, острижен под машинку, очень начитан, говорлив, поэтичен и нежен. Прочитал «Анастасью», «Анне Ахматовой», отрывки из новой поэмы — страшно торопясь и глотая слова, но впечатление неотразимое. Впечатление подлинности каждого слова. Замечательно: хотя в большинстве стихотворений он говорит терпким и едким жаргоном, на котором изъясняются сейчас все тертые советской действительностью 30-летние люди, для разговора со мною (напр.) он имеет в запасе интеллигентский язык без всякого цвета и запаха.
Погода хмурится. Боюсь, что нам не удастся попрощаться с летом, так же как не удалось поздороваться с ним.
Сколько чужих рукописей навалилось на меня, но голова устала до предела. Не хочется вскрывать ни одного конверта.
19 августа был чудесный костер «Прощай, лето!». Собралось до тысячи детей. Выступали Сергей Образцов и Виктор Драгунский. Присутствовали Кодрянские, Аманда Haight, ее подруга, дочь шотландского лорда, и четверо английских студентов. Была Шаскольская с девочками. Погода облачная, но без дождя.
1962
26 августа. Сейчас позвонил Сергей Мих. Бонди и, втягивая в себя слюну (его привычка), сказал: у меня к вам важное дело, разрешите приехать немедленно.
1962 Бонди приезжал по поводу Слонимских. Оказы
вается, Александр Слонимский и его жена оба лежат в инсульте: потеряли речь; нужно хлопотать о том, чтобы им дали сиделку.
28 августа. Сегодня я встретил Катаева. Излагая мне свою теорию, очень близкую к истине, что в Переделкине и Тихонов, и Федин, и Леонов загубили свои дарования, он привел в пример Евтушенко — «я ему сказал: Женя, перестаньте писать стихи, радующие нашу интеллигенцию. На этом пути вы погибнете. Пишите то, чего от вас требует высшее руководство».
25 сентября. Я в Барвихе уже 12 дней. Ложусь в 8, встаю в 4. Тишина. Блаженство. Только что кончил — наконец-то — о языке. Хотелось бы хоть денек отдохнуть, но нужно писать об Ахматовой. Об ее поэме для «Нового Мира». Прочитал ее томик. Первые стихи в тысячу раз лучше последних.
Умер Казакевич. Умирая, он говорил: «не то жаль, что я умираю, а то жаль, что я не закончу романа…» Говорить это, значит не представлять себе, что такое смерть. Но и я такой же. Черт с ним. Уж приспело время ложиться в могилу, но жалко, что не удастся подготовить шеститомник.
30 октября. Сегодня уезжают Солдатовы. Очень я привязался к ним. У них у обоих — такая жажда знания, такой широкий кругозор, какого я не встречал у наших дипломатов.
11 ноября. Сейчас были у меня Таня Винокур, 1962
Крысин и Ханпира — талантливые молодые лингвисты. Ханпира — задиристый, постоянно готовый уличать, резать правду-матку в глаза, Таня — умница, 2 года прожила в Сиаме (ее сыну 14 лет), прочитала мне прелестную статью о штампах, где указывает такие новые штампы, как «разговор», «форум» и т. д. Очень изящно и остроумно написана. Крысин — самый молодой из них, вдумчивый, — они берут шефство над моей книжкой «Живой как жизнь». Рассказали, что их институту заказаны чуть ли не три тома, чтобы разбить учение Сталина о языке — его, как сказано в предписании ЦК, «брошюру».
Пять лет называли его статьи «Гениальный труд корифея науки товарища Сталина» — и вдруг «брошюра»! В. В. Виноградов, громче всех восхвалявший «гениальный труд», — теперь в опале.
Когда умер сталинский мерзавец Щербаков, было решено поставить ему в Москве памятник. Водрузили пьедестал — и укрепили доску, извещавшую, что здесь будет памятник А. С. Щербакову.
Теперь — сообщил мне Ханпира — убрали и доску, и пьедестал.
По культурному уровню это был старший дворник. Когда я написал «Одолеем Бармалея», а художник Васильев донес на меня, будто я сказал, что напрасно он рисует рядом с Лениным — Сталина, меня вызвали в Кремль, и Щербаков, топая ногами, ругал меня матерно. Это потрясло меня. Я и не знал, что при каком бы то ни было строе всякая малограмотная сволочь имеет право кричать на седого писателя. У меня в то время оба сына были на фронте, а сын Щербакова (это я знал наверное) был упрятан где-то в тылу*.
Но какой подонок Васильев! При Щербаковском надругательстве надо мною почти присутствовал Н. С. Тихонов. Он сидел в придверии кабинета вельможи.
Я сдуру выступал перед барвихинской публикой с воспоминаниями о Маяковском. Когда я кончил, одна жена секретаря обкома (сейчас здесь отдыхают, главным образом, секретари обкомов: дремучие люди) спросила:
— Отчего застрелился Маяковский?
Я хотел ответить, а почему вас не интересует, почему повесился Есенин, почему повесилась Цветаева, почему застрелился Фадеев, почему бросился в Неву Добычин, почему погиб Мандельштам, почему расстрелян Гумилев, почему раздавлен Зощенко, но, к счастью, воздержался.
Завтра я покидаю Барвиху. Моих индусов зовут — одного Сун- дарлал — Pandit Sundarlal, что значит красивый рубин (лал), а другого — Бишамбар Нат Панде, — самые бесцеремонные люди, каких
1962 я когда-либо видел. Сундарлал входит ко мне в комна
