Нужно писать новую главу для «Живого как жизнь». Копелевы рассказывают, что, приехав в Тбилиси, они поселились на ул. Сталина, потом переехали на улицу Джугашвили, а в Сухуми (кажется) оказались на улице Кобы (партийная кличка Сталина).
Погода опять мерзейшая. Осенний унылый и затяжной дождь. Опять костер остается под угрозой.
1962 на первом же туре — да так, что приходится прекра
тить всякое соревнование…
Тучи до того нависли, что в 8 часов утра хоть лампу зажигай. В комнате темновато.
У Федина очень хороши воспоминания о Горьком и окружавших его людях (Сологуб, Волынский, хирург Иван Иваныч и др.), но размышления о языке — сплошная вкусовщина, дилетантщина.
Костра не было.
Мне нужен человек, охраняющий входы. Я одинок, как последний глаз у идущего к слепым человека*.
3 июля. Если бы не Клара, я погиб бы: целую ночь (на 2-ое) я мучился тем, что мне нужно выступить в Ленинской библиотеке с приветствием в 10 часов утра. Принимал кофеин, чтобы не спать и сейчас же димедрол, чтобы заснуть. Утром полумертый приехал в Ленинскую — и после выступления — в «Молодую Гвардию». Оказывается, мои «Современники» выходят помаленьку и уже посланы в… Свердловск. Татьяна Яковлевна не может решить о новом издании «Живого как жизнь». Но я был полумертвый от бессонницы, от принятых ядов, от утомления в библиотеке: (чертза- нес меня в залы редкой книги, где мне показывали подлинники Джордано Бруно и… листовок Плеханова. Там я провел целый час, умирая от старости). И вот этакий выжатый лимон я приехал в Переделкино. Клара, заботливая, участливая, сделала все, чтобы я отдохнул. Отдохнуть сразу я не мог: у меня был Женя Пастернак (приходил 3 раза) и (голосом своего отца) сообщил мне, что он вместе с Зин. Ник. ездил к Эренбургу — Эренбург советует хлопотать не столько о заграничном гонораре Пастернака, сколько о пенсии З. Н., написал письмо к Никите Сергеевичу, которое должны подписать я, Твардовский, Шостакович, Тихонов, Фе- дин. Я подписал, но так трудно собирать подписи других. Женя хочет, чтобы их собрал я. Я взялся. И здесь меня выручила Клара. Она пойдет к Марьямову, к Федину, она сделает.
Читал Эренбурга в 6-й книжке «Нового Мира». Все восхищаются. А мне показалось: совсем не умеет писать. Выручает его тема: трагическая тема о России, попавшей в капкан. Но зачем — чехарда имен, и всё на одной плоскости без рельефов: Даладье, Пастернак, Лиза Полонская? Рябит в глазах, и какие плохие стихи (его собственные) он цитирует в тексте*.
[Вклеено письмо. — Е. Ч.]
Дорогой Корней Иванович! Вашего адреса я не знаю.
Надеюсь, что почтамт Вас найдет.
31.03.62.
Многоуважаемый Корней Иванович! 1962
Разрешите от всей души поздравить Вас с 80-летием. Я не хочу говорить Вам комплиментов, но вы на фотографиях, помещенных в последних номерах журналов и газет, выглядите значительно моложе. Это тем более приятно, что любимый общепризнанный писатель для детей до сих пор молод душой.
Дорогой Корней Иванович, многие не знают, что в прошедшую войну Вы потеряли сына. В первые дни войны я вместе с ним был в армии и хочу об этом Вам рассказать. Мне пришлось с ним переживать солдатскую жизнь в июле, августе и сентябре 1941 года.
Вначале я не знал, кто этот веселый, а вместе с тем серьезный молодой симпатичный человек. Потом мне сказали, что это сын Корнея Чуковского.
Тогда пригляделся к нему внимательно и нашел много черт, схожих с отцом. Как сейчас помню, он был высокого роста, брюнет, лицом похож на Вас (я мог это сравнить, т. к. Вашу фотографию не раз видел в печати).
Помню, что у него был друг — такой крепышок, пониже ростом Вашего сына, студент IV курса, почти инженер по гидросооружениям. По-моему, к этой области имел отношение и Ваш сын, так как этим двум солдатам было поручено восстановить плотину в одной из деревень, где мы сооружали оборонительные укрепления. Они с этой задачей справились успешно. К нам приходили представители общественности деревни и объявили благодарность Вашему сыну и его товарищу.
В дальнейшем ходе военных событий нас разлучили. Мы были в одном взводе, а потом меня перевели в штаб батальона, и с тех пор я больше его не видел.
Все это происходило в 13 Ростокинской дивизии гор. Москвы (народное ополчение).
Всю войну я помнил о Вашем сыне, помню этого милого человека до сих пор. По демобилизации и приезду в Москву, я разыскал телефон Вашей квартиры, позвонил, разговаривал с матерью, справлялся, не вернулся ли Ваш сын.
Но он не вернулся.
Память о нем у Вас в сердце, но поверьте, все, кто соприкасался с ним, а тем более ел из одного котелка, никогда его не забудут.
С уважением М. Ершов
гор. Пенза, ул. Куйбышева, 45 а, кв. 11
Ершов Михаил Андреевич.
P. S. Может быть, есть что-нибудь нового в известиях о Вашем сыне. Буду очень признателен, если дадите ответ.
1962 Читая Эренбурга о сговоре Сталина с Гитлером,
я вспомнил, как в 1939 году Евгений Петров говорил простодушно:
