Дневники обреченных полностью

Возможно, раз от раза любого и каждого необходимо проводить, сквозь такие «игольные уши» * (Лазы очень маленького размера в крепостных стенах, для прохода мелкого скота: баранов, коз, свиней, через который и человеку пройти было сложно), чтобы мир преобразился, трансформировавшись в тот, что был сотворен Богом изначально. Куда вот только девать тех, кто окажется, после такого испытания непригодным?! Кстати, именно они всегда становятся во главе тех, кто обливает и так не чистых несчастных, грязью, осуждая, обвиняя в гораздо большем, низменном, в чем угодно, лишь бы сами выглядеть лучше, пытаясь самоутвердиться, придать значимости себе в чужих и своих глазах, на деле пугаясь только одной мысли, обязательно посещающей их сознание раз от раза, что сами они много хуже, гораздо слабее, более ничтожнее, от того и выглядят чертями, в случае попадания в тюрьму, принимая свой настоящий облик…

Что касается Буслаева, то он был занят описанным мной настолько настойчиво, что не отдавал себе отчета о сейчас и здесь решающейся его судьбе, ибо и в судьбу то уже не верил, поскольку знал — все предрешено, еще до начала, а значит, никто не гадает, не меняет, и ни от кого не зависит его будущее, как только от его решений, которые всегда были известны Проведению Божиему, сжимающему все, до единой нити, грядущего в любой из жизней.

Теперь он доподлинно знал, что нужно делать, что бы выбранное им направление движения соответствовало предназначенной ему стезе, необходимо ориентироваться только на то, что угодно Богу. Казалось это не сложно, но на деле бесконечно трудно, поскольку старательно сам человек стирает желаниями своей плоти, страстностью гордыни и тщеславия, четкую грань между добром и злом, делая ее невидимой.

Взамен появляются многие другие, четкие и не очень, сопровождаемые, как скажет современный человек рекламой, симуляциями, заманчивыми и выгодными предложениями, выглядящими совершенно белыми и чистыми, будто только выстиранными и прополосканными в раю и по невероятному везению доставшимися именно ему, на счастье…

В такой внутренней борьбе, скрытом, часто отвлекающем от главного, противостоянии, подходил Буслаев к главному моменту процесса. Игнатьев уже понял, что не может отвлечь от самого себя своего подопечного, видя в постоянной толи молитве, толи задумчивости, решил не мешать, призывая лишь изредка для помощи, в основном ради пояснения каких-то моментов семейной жизни, чувств, отношений, планов, которые строили супруги, на что Кирилл Самуилович отзывался тепло, светясь неожиданным счастьем, когда-то бывшим в семье Буслаевых, постепенно угасая к концу повествования, затухая и уничтожаясь к финишу рассказа, кончая обыкновенно слезами раскаяния и постигаемого теперь умиротворения.

Присяжные заседатели непременно приходили сами в состояние отчаянного сопереживания, опровергнуть или перенаправить его обвинителю не удавалось, остальные же участники, теперь, даже уже выступившие свидетели обвинения, сегодня из простого любопытства посещающие заседания, вперемешку с журналистами, начиная вспоминать хорошие моменты из совместных кусочков жизни, кивали головами, имея вид печальный и сострадательный.

Кто бы мог, взирая со стороны подобное, оставаться безучастным этому горю, ведь сыграть так не возможно, а рассказывать, будучи от одного воспоминания, счастливым, не бывшим таким никогда, вовсе не возможно!..

Наступил день прений, ничем не отличавшийся от прежних заседаний, затем еще ступень и, наконец, последнее слово подсудимого, не оставившее ни сомнений, ни единого шанса обвинению, настоять на своей уверенности в необходимости заточить этого человека навсегда.

Я не могу привести этот текст здесь, поскольку слышавшие его, не запомнили ни слова, а секретарь суда, впервые рыдавшая от умиления, не смогла и буквы напечатать, поэтому слова эти, не оставшись в памяти людской, не отпечатались и на бумаге.

«Когда он говорил, Царствие Небесное на землю снизошло» — все, что смог сказать Игнатьев журналистам в интервью после произошедшего, сам не поняв, как именно не запомнил, при своей почти идеальной памяти, ни единого слова из речи, произнесенную «Гомером» безо всякой подготовки. Одно ощущение не покидало ни во время выступления, ни покинувшее и после, всех до одного, присутствовавших — говорившему было совершенно не важно, что с ним будет дальше!..

Следом говорил обвинитель, но все произнесенное им потонуло в пролитых «Гомером» слезах, со всей соответствующей злобой, сопровождавшей его речь почти полчаса, что должно было подтолкнуть слушателей к осуждению преступления Буслаева, ибо содержала страшные подробности трагедии, нелесные отзывы свидетелей, что обычно производит тяжкое впечатление, но почему-то усвоенной ушами присутствующих, через призму «последнего слова» подсудимого, а потому не имело и толики влияния на принятие решений каждым из присяжных заседателей.