И тут он услышал музыку. Не переливы свистков, а настоящую музыку. Едва различимо врываются то скрипка, то труба: скрипка и труба! Типичные для мексиканской музыки инструменты, как на граммофонной пластинке бабушки Шарлотты. Воспоминания нахлынули на него, он ускорил шаг. Теперь звучало так, будто гигантский оркестр настраивает инструменты. Казалось, что распеваются певцы хора. Что там творится? Александр оказался на ярко освещенной площади. Площадь полна людей, среди них — он просто не верит своим глазам — сотни единообразно одетых музыкантов, разбившихся на маленькие группки: капеллы большие и маленькие, по десять человек и по два, с огромными сомбреро и легкими соломенными шляпами, с рядами золотых пуговиц или серебряной каймой, с эполетами и бахромой, розовые, белые, синие — и все они играют музыку! Одновременно! Необъяснимое действо. Будто некие загадочные насекомые явились вдруг из ниоткуда. Процессия какая-то? Забастовка? Предотвращение конца света? Здесь та самая единственная площадь, с которой их может расслышать какое-нибудь божество?
Александр бродит, вслушивается, как в трансе, переходит от капеллы к капелле, слух выискивает свою музыку: вон там позади… Или нет… А вон… Так похоже! Останавливается перед одним из певцов. Небесно-голубой костюм, белая рубашка сияет, смолянисто-черные волосы, а на шее экстравагантная бабочка.
Певец отвечает:
Певец отвечает:
Музыканты делают по затяжке, отставляют в сторону бутылки, подтягивают брюки, поправляют сомбреро, и вдруг — заиграла старинная пластинка бабушки Шарлотты: пам-папа-пам-папа…
Александр недоверчиво глядит на певца. Шутовская бабочка, сияющие черные волосы, белые зубы, сверкающие из-под усов и формирующие звуки, абсолютно такие же, как на пластинке, что тысячу лет назад разлетелась на тысячи кусочков…
Конечно же, это не может быть правдой. Возможно, это помутнение разума.
Розыгрыш.
Песня кончилась. Он замечает, что по щекам бегут слезы. Музыканты смеются. Певец спрашивает его:
Прекращают смеяться. Понимающе кивают — так, будто он пришел сюда из Германии пешком. Певец хлопает его по плечу.
Александр уходит. Музыканты машут ему.
Он идет медленно. Напевает. Людей на улицах стало меньше. Покупает пиво. Слезы на щеках высыхают. Он вдыхает посвежевший ночной воздух. Может, ему не хватает тепла толпы? Трели свистков умолкли. Звезд не видно. Он в Мехико. Сколько лет он был уверен, что никогда, никогда в жизни не ступит на эту землю? И вот он здесь. Вот идет по этому городу. И всё это розыгрыш. Берлинская стена. Рак. Кто сказал, что у меня рак? Вдруг, оглядываясь назад, всё кажется ему сумасшествием. Диагноз — просто утверждение. Больница — спятивший станок по производству диагнозов. Что за болезнь? Какие-нибудь там показатели pH, какая-нибудь чушь. Просто уйти. Просто сбежать от этого больного мира — мира, заражающего его…
И вот я здесь. Приветствую тебя, большой город. Приветствую небо, деревья, дыры в асфальте. Приветствую продавщицу тортильи и музыкантов. Приветствую всех вас, ждавших меня. Я здесь. Я купил себе шляпу. И это только начало.
Нужно ли было дать музыкантам денег?
Это подозрение — единственное, что слегка беспокоит его, когда он засыпает.
Утром его будят собаки. Какие собаки? Он выглядывает в окно. И правда, на крыше соседнего здания две большие дворняги, одна лохматая, вторая лысая. Что они там охраняют? Печную трубу? Крышу?
Полшестого, слишком рано вставать (хотя в Германии — он пересчитывает — должно быть уже полпервого). Он укрывается одеялом — не помогает. Окна-то обычные, а частоты — проникающие. Сначала вой, потом лаянье. Один воет, другой лает. Воющий начинает, лающий подхватывает песню:
Он встает, чтобы посмотреть, какой из них лает, а какой воет. Воет лохматый. А лысый лает.
Перерыв. Теперь он уже ждет:
Он вспоминает про беруши. У него же в сумке с бельем беруши — Марион принесла их, когда он лежал в больнице. Пластиковые беруши, такая новомодная штучка. Но лучше, чем ничего.
Только лег в кровать, как вспомнил: «Марион!» Забыл позвонить ей. Не забыл, не успел еще… Беруши укоризненно заскрипели в ушах. Полупластик растягивается, норовит выскользнуть из ушей… Он напишет ей, верится ему. Дорогая Марион, напишет он, ты, пожалуй, удивишься… Я в Мехико, потому что я… Да, что? По следам бабушки… Ну, отлично… Дорогая Марион… А как объяснить ей, почему не позвонил?
