Чтобы влезть в туфли, ей пришлось, как всегда, практически вытащить шнурки, а потом снова вдевать их во все двенадцать отверстий, завязала бантик, а поверх еще и узел затянула, чтобы уж наверняка, вот и управилась. Причесала волосы, причем в ванную ради этого не пошла, для ее патл, как считала Надежда Ивановна, хватало и экрана телевизора, оно и лучше, когда не видишь себя слишком хорошо, затем накинула плащ, на улице было еще тепло, и вместо сумочки, которую обычно брала в таких случаях — хотя зачем, собственно, если ключ у нее всё равно висел на груди, на цепочке, а кошелек она всегда прятала в специально пришитый к юбке карман, — вот и взяла вместо сумочки банку огурцов, которая с утра стояла у нее на столе, села на кровать и стала ждать, когда за ней зайдет Курт. Ждать ей было нетрудно, когда знаешь, чего ждешь, то наоборот, ожидание даже в радость. Она вспомнила, что еще ничего не ела, бутерброд с сыром, который Ирина ей швырнула, так и лежал нетронутым на столе, она решила не прикасаться к нему, не собака же в конце концов, так и сидела, с банкой огурцов на коленях и ждала, без единой мысли, по-крайней мере без мыслей о чем-то определенном, вот только странно, что сегодня вспомнилось, какая мысль мелькнула — вспомнилось, как ребенком у церкви сидела и караулила туфли, она долго об этом не вспоминала, а вот где это было, не упомнить, село, лица, ничегошеньки, забыла, как начало книги, что называлась «Война и мир», только и помнила, что день, когда нашли Любу, как она лежала в снегу, похожая на оледенелое тряпье. Как грозила она одному из мужиков топором. И пришлось им уходить, «подстрекателям», посреди зимы, правда кулак дал им в дорогу пуд хлеба, это она помнила, и как люди смотрели из окон, а что потом, она не помнила. Ничегошеньки. Как-то перебились. Какое-то время спустя — тем ли летом, следующим ли — добрались до Гришкиного Нагара, еще втроем: маменька Марфа, Вера, Надежда. Веру она хорошо помнила. Любовь была самой красивой, так маменька Марфа говаривала, а вот Вера — самой нежной, так помнилось Надежде Ивановне, богобоязненной и тихой, и по сей день она спрашивала себя, почему именно Вере достался такой ужасный конец. Только зиму и прожила она в Гришкином Нагаре. Впервые у них было жилье, родич им лачужку дал, щели мхом хорошенько заткнули, тепла от печки как раз на троих на ночь хватало, по вечерам горела лучина, пахло смолой, когда сидели за столом и потихоньку рукодельничали. Самовар гудел. Снаружи завывал ветер, а когда совсем стихало, тогда выли волки, вроде бы издалека, но если зима была долгой, то они подходили, кружили у изб в Гришкином Нагаре, а когда по утрам открывали двери, то на снегу видны были их следы. Летом они трусливые были, тогда больше комары поедали, не волки, до полусмерти могли закусать человека, так мужики говорили, наверно, она слегка умом тронулась от жажды, кто знает, сколько она кружила, уж если кто заблудился, то ходит по кругу, так говорят, нашли ее в двенадцати или пятнадцати верстах, спустя два года, цинковое ведро принесли, с которым она по ягоду ушла, а в ведре, и не спрашивай, и сегодня мороз по коже еще идет, как вспомнишь, то, что от нее осталось, ножки да рожки, вот и знаешь теперь, почему — два раза повернешься, два раза за ягодкой потянешься, вот и сбился с направления, велика тайга, и так быстро сбиваешься с направления, а тут-то и запомни, что осталось от козлика, только рожки да ножки, напрасно звать, только рожки… всё равно, забудет мальчик, да и зачем, в Германии волков нет, в Германии всюду порядок, даже в лесу, и кто знает, есть ли в Америке вообще лес.
Тут постучал Курт.
— Я подарю ему банку огурцов, — сказала Надежда Ивановна. — Или это нехорошо?
— Очень хорошо, Надежда Ивановна, подарите ему банку огурцов.
Хороший человек Курт, всегда вежливый, всегда по имени-отчеству, Ире повезло, такого мужчину найти, подумала Надежда Ивановна, пока поднималась, он хоть и сидел в лагере, из «бывших», но она уже и в Славе приметила, что «бывшие» были люди порядочные, порядочнее, чем лагерное начальство, пьяная сволочь, но что он так далеко пойдет, он же
— А где же Ира, — спросила Надежда Ивановна. Курт покачал головой.
— Она с нами не пойдет, — сказал он.
— Как это не пойдет? На день рождения Вильгельма?
Курт показал пальцем на второй этаж. Тут-то Надежда Ивановна и услышала музыку, что играла из Ириной комнаты, музыку она знала, Ира в последнее время ее часто слушала, это была русская музыка, русский певец, который рычал со всей мочи, но вовсе не музыка беспокоила Надежду Ивановну.
— Плохо ей? — спросила Надежда Ивановна.
— Плохо, — подтвердил Курт.
— Из-за Саши? — спросила Надежда Ивановна.
— Из-за Саши, — сказал Курт.
