Для пятки петли надо было разделить на три части, но она никогда не подсчитывала специально, как-то само собой получалось, затем петли надо перекрестить, а потом уж прямо идти, по направлению вязки, у Курта размер такой же, вот только что носки он никогда не носил, если честно, благодарил вежливо, когда она ему их дарила, это да, а что поделаешь, коли рукам нужна какая-никакая работа, весной вот огород будет, если она доживет, но как-то же надо время скоротать до той поры, всё время телевизор смотреть, от этого дуреешь, иногда она читала книгу, которую ей когда-то вручил Курт, читать-то она научилась же, выучилась грамоте, когда в Славу приехала, где уже Советы были, только толстая она была, книга, «Война и мир», до середины дойдешь, а начало уже и забылось, за покосом-то, она помнила, какая это была тяжелая работа, сена в своей жизни она накосила много, вечером, после работы на пилораме, в августе был покос, в сентябре черед картошки приходил, вот как оно было, в Славе. А теперь у нее только огурцы, но они как-то сами росли, время от времени только поливать приходилось, шланг открыл и готово, такая вот легкая жизнь в Германии, в Славе ей никто и не верил, легкая она, а с другой стороны — всё как-то обособленная, Ира только и делает, что ругается, иногда спросишь себя, не зря ли продала дом в Славе, а что поделать, косточки старые, уже и по лестнице не подняться покрасить ставни, нет, она не жалуется, но как-то потихоньку уже и пора, как никак семьдесят восемь ей, ее сестры даже до двадцати не дожили, Люба и Вера, лежали где-то, между Гришкиным Нагаром и Тартарском, а она вот всё еще тут сидит, в этой Германии, даже пенсию получает, триста тридцать в месяц, сначала вот на похороны копила, всё боялась, что умрет раньше, чем на похороны успеет накопить, и кто его знает, вдруг бы ее сожгли, как это тут делают, между тем накопила уже на трое похорон, а всё еще тут, всё еще складывает свою пенсию в наволочку, одну сотню сразу Саше отдавала, Ира-то денег не брала совсем, ей не надо было, понимаешь, с гонором, такой и была всегда, злило это Надежду Ивановну.
Тут в дверь постучали, Курт спросил, пойдет ли она, на день рождения Вильгельма. Господи, утром рано она еще помнила про это, но потом голова старая всё забыла, а признаваться в этом не хотелось.
— Конечно, пойду. Как же.
Вот только цветочный магазин у кладбища уже закрыт, «ах ты, растяпа!», ну что ж, у нее еще была коробка конфет — только бы не от Шарлотты с Вильгельмом: они ей всё время дарили конфеты, хотя она их вообще не ела, но ничего-ничего, ей было чем угощать, когда Саша с подружкой приезжал, Калинка или как там ее, его новая подружка, сбежала она с ним в Америку или осталась? Неплохая она была, ручки вот только чересчур тонкие, к работе негодные, но работать она и не работала, а была актрисой, и худенькие в кино, в конце концов, тоже нужны, или подарить Вильгельму огурцы, хорошие огурцы, посоленные по-уральски, с укропом и чесноком, Саша их шибко любил, но вот подходящий ли это подарок на день рождения, надо у Курта спросить, как никак девяносто, это не шутки вам, а выглядит молодцом, Вильгельм, почти на восемьдесят, и всегда в костюме, вылитый министр, и говорил так всегда, значительно, сразу было видно, что мир повидал, на корабле по морю плавал, боженьки упаси, она один раз видела его, море-то, до небес одна сплошная вода, в Славе ей никто не верил, а на самом верху, на самом краюшке медленно ползли крошечные кораблики, как по коньку на крыше, ужас, уж лучше железная дорога, она хоть на божьей земле, едешь, так и не страшно, а уж как привыкнешь даже и заснуть можно, она заснула потом, проснулась, а уже раз, и в Германии, а она даже и не знала, сколько проехала, Саша как-то хотел показать ей на карте — будто на карте можно углядеть, насколько далеко от Тартарска, например, до Гришкиного Нагара, на карте это расстояние всего-то в четыре пальца, а на самом деле четыре года, четыре года они шли, или дольше, она уж и не помнила, вечность они шли, сколько себя помнила, столько и шли, шли. Тартарск, где она родилась, честно говоря, она уже и не помнила, отец не вернулся с лесосплава, сказала маменька Марфа, позже вдруг оказалось, что он на войне погиб, одна сплошная темнота, в которой они шли, и единственное, что она видела, когда вспоминалась дорога, неясный нечеткий образ: дорога, которая никак не заканчивалась, а когда смотришь вниз, то видишь только собственные грязные ноги — вот первое воспоминание, и еще вечная жажда и что ладонь была красная от крови, потому что била себя по лбу, отгоняя бесчисленных комаров.
