Он бы с удовольствием объяснил Шлингеру, что проблемы — такого рода проблемы — не решаются на уровне окружного управления Потсдама. Он бы с удовольствием объяснил, что проблемы — такого рода проблемы — решаются в Москве, и проблема в том и заключается, что Москва сама стала проблемой. Но его язык был слишком неповоротлив, а голова — слишком тяжелой, чтобы облечь в слова такую запутанную мысль. Поэтому он сказал всего лишь:
Лоб Шлингера собрался колбасообразными морщинистыми складками. Голова замерла. Глаза смотрели наискосок вверх и мимо Вильгельма.
Вдруг он стал похожим на легуана.
— Как долго живут легуаны?
— Что?
— Легуаны, — повторил Вильгельм. — Ты что, легуанов не знаешь?
— Знаю, конечно, это род рептилий.
— Да, — сказал Вильгельм. — Рептилия.
— Я думаю, что они очень долго живут, — предположил Шлингер. Его голова качнулась, и он напустил на себя вид человека, сказавшего что-то очень умное.
Когда Шлингер ушел, Вильгельм вспомнил, что нужно было сделать. Он отправился в салон.
— Я раздвину раздвижной стол, — сказал Вильгельм.
Но Шарлотта возразила:
— Это сделает Александр.
— Я сам это сделаю, — упорствовал Вильгельм.
— Ты не умеешь, — не согласилась Шарлотта. — Оставь это Александру.
— Александру! С каких это пор Александр что-то умеет?
— Этот раздвижной стол умеет раздвигать только Александр, мы уже сколько раз пытались.
— Вздор, — отрезал Вильгельм.
Конечно, он мог раздвинуть раздвижной стол. Он же выучился на рабочего по металлу. А Александр на кого выучился?
Кто знает, что за дрянь она ему дает. Сталина вон тоже отравили.
Вильгельм пошел в прихожую, где в ряд стояли надгробья. В красноватом свете на них слабо светились неподписанные этикетки. Для кого? — подумал Вильгельм. Он удержался от того, чтобы взять красный карандаш и написать их имена. Всё равно он знал только прозвища. Но, по меньшей мере, он их еще помнил. Клара Кемницер. Вилли Бартель. Зепп Фишер из Австрии… Он помнил
В дверь позвонили, на пороге стоял пионерский хор. Пионервожатая скомандовала «три-четыре», и хор запел «Юного барабанщика». Хорошая песня, но не та. Не та, что крутилась всё время в его голове.
Он промычал ее пионервожатой, но та ее не знала.
— Ничего, — сказал Вильгельм.
Молоденькая пионервожатая, сама почти еще пионер. Вильгельм вынул из бумажника купюру в сто марок.
— Но, товарищ Повиляйт, я никак не могу взять деньги!
— Вздор, — возразил Вильгельм. — Купи детям мороженое, это мой последний день рождения.
Он засунул купюру пионервожатой за пазуху.
— Тогда мы внесем это в кассу класса, — предложила пионервожатая.
Ее лицо покрылось красными пятнами. Она выпроводила толпу детей из сада. У ворот еще раз обернулась. Вильгельм стиснул зубы и помахал рукой.
Маршевым шагом направился в салон. Маршевым, потому что в голове крутилась та самая мелодия. Шарлотта как раз стояла у телефона. Когда он подошел, она положила трубку.
— Никто не подходит, — сообщила она.
Вильгельм видел, что Шарлотта нервничает. Инстинктивно спросил:
— Ну? И где же Александр?
— Никто не подходит, — повторила Шарлотта. — Курт не подходит к телефону.
— Ну вот, — воскликнул Вильгельм. — Опять.
— Что опять?
— Беда, — сказал Вильгельм.
— У них что-то случилось, — предположила Шарлотта.
— Я раздвину раздвижной стол, — сообщил Вильгельм.
— Ничего ты не раздвинешь, а дашь мне подумать.
— Вздор, — возразил Вильгельм. — Кто же будет раздвигать стол?
— По крайней мере, не ты, — сказала Шарлотта. — Ты уже достаточно вещей сломал в этом доме!
Бессовестное заявление, которое Вильгельм мог бы легко опровергнуть, перечислив ремонтные работы, которые он осуществил в течение сорока лет — какие электрические приборы он отремонтировал, что перестроил, какие мелкие бытовые работы выполнил… много трудных слов, слишком трудных, слишком обстоятельных, слишком длинных, и поэтому Вильгельм просто двинулся на Шарлотту, навис над ней всем своим ростом и заявил:
— Я рабочий по металлу. Я семьдесят лет в партии. Ты сколько лет в партии?
Шарлотта молчала. Она молчала!
Вильгельм повернулся и ушел, чтобы не испортить свою маленькую победу.
В прихожей стояли двое мужчин.
— Делегация, — сказала Лизбет.
— Угу.
Вильгельм пожал обоим руку.
— Ваша … Ваша… — сказал один из мужчин и показал на Лизбет.
— Домработница, — подсказала Лизбет.
— Ваша домзаботница нас впустила, — объяснил мужчина.
— Хорошая рыбка, — одобрил другой, кивая на ракушку, в которую Вильгельм когда-то вкрутил лампочку.
Они стояли плечом к плечу, оба коренастые, чуть сутулые, оба в слишком светлых, слишком чистых пальто. Мужчина, который сказал «домзаботница», держал в руках тарелку.
