Потом он шел по выложенной бетоном улице, над ним громада звездного неба, которое всё время норовило сорваться вниз, в нем стейк с лечо, который всё норовил вырваться наружу, а вообще ему было всё равно, он только удивлялся, что и правда шагал в сторону казармы, что он добровольно снова придет туда, если только по пути его не переедет какая-нибудь машина, чего, однако, по неведомым причинам так и не случилось. Когда он лежал в кровати, всё начало, хоть и незаметно в темноте, вращаться вокруг него, стейк с лечо уже невозможно было удержать, и тот приземлился не в туалете, а в одной из двадцати раковин умывальной комнаты. Тут же появился дежурный по роте и приказал Александру, сложить полевую форму (крайне сложная задача), затем они прошли через всю казарму, Александр объяснял дежурному по роте, что он любит Кристину и что они называют друг другу «Бонни», нет, не «пони», а «Бонни», как в песне, затем они пришли на вахту, у Александра забрали ремень с пряжкой, отвели в маленькое помещение, где не было ничего, кроме нар, на металлических пружинах которых не лежало даже матраса, и когда утром воскресенья в шесть часов его вывели из карцера, чтобы до подъема роты он успел почистить раковину, в которую его вырвало, он увидел во всех двадцати зеркалах умывальной комнаты отпечаток пружины на правой стороне лица.
В это же воскресенье он написал Кристине покаянное письмо. Кристина же, до сих пор писавшая ему ежедневно, не ответила, по крайней мере, во вторник, как и в среду, письма от нее не было. В четверг Александр пригрозил ей расставанием, а в пятницу и отменил бы расставание, если бы не случилась боевая тревога.
Впервые им дали в руки не только оружие, но и два полных магазина, каждый с тридцатью патронами. На последовавшей за этим перекличке начальник роты, коротконогий мужчина с резким голосом, объяснил им, что их отправляют на такой-то участок границы для укрепления тыла, так как возникла внештатная ситуация: солдат из советской армии совершил бегство и передвигается на автобусе марки «икарус», с «Калашниковым» и шестьюдесятью патронами, предположительно в направлении границы между Штапельбургом и Броккеном.
Они ехали чуть более полутора часов, затем их высадили где-то в лесу, в группах по трое: Александр вместе с Калле Шмидтом, у которого дрожали руки, и Берингером, который уже не раз высказывался в казарме во всеуслышание:
— Если эти лохи меня и взаправду на границу отправят, я сбегу!
Затем они лежали у лесной развилки. Где граница, они точно не знали. Вдалеке лаяли собаки. Скоро стало так темно, что они не видели друг друга. В лесу слышался треск, писк, им отовсюду мерещились шаги, Калле передернул затвор на своем автомате и затребовал у невидимок пароль, и Александр тоже передернул свой затвор, ему начали мерещиться призраки, когда он долго таращился на едва видимую тропинку и прислушивался к каждому слову, к каждому шороху, которые шли со стороны Берингера.
В четыре часа дня их поставили на караул. Около двенадцати ночи они услышали типичный визг грузовика, работающего на карбюраторе с высокими оборотами, который привез смену: восемь часов — обычная продолжительность смены на границе, так они и будут служить, когда пройдут обучение и попадут в пограничные роты, по восемь часов ежедневно, посменно, целый год. Для Александра было загадкой, как он выдержит всё это, он даже не знал, как выдержать
Идея пришла ему в голову, когда курсант из военного училища забыл проверить, стоит ли его автомат на предохранителе. У двоих других, Калле Шмидта и Берингера, которые перед ним поднялись в кузов, он всё сделал, как полагается, но затем грузовик немного сдал назад и чуть не сбил с ног курсанта, и пока тот устраивал нагоняй водителю, Александр забрался в кузов и молча сел к остальным — с зажатым между ног заряженным автоматом. После инцидента, как он предполагает, можно будет без труда реконструировать ход событий: о контроле, вследствие происшествия с водителем, было забыто, а то, что автомат не был переведен в безопасный режим, а всё еще стоял на одиночном огне, он, Александр, мог и не заметить; и вполне возможно, что какой-то частью своего снаряжения он мог зацепиться за курок, так что оружие сработало в тот момент, который Александр может спокойно выбрать, и прострелило его левую руку, которую он «совершенно случайно» держал на дуле «калашникова». Миллиметры, какие-то миллиметры, отделяли его от состояния длительной негодности к несению службы, большой палец лежал на курке, хватило бы небольшой кочки, хватило бы заезда в казарму, вот только вдруг Александр засомневался, стоял ли предохранитель на режиме «одиночный огонь» или же на «очереди», так что при нажатии курка были бы сделаны сразу два или три выстрела, и тогда вопрос — что останется от руки.
