Дни убывающего света полностью

На седьмой день они стояли на плацу, в шеренгу (то есть в три ряда) и чего-то ждали (стояние и ожидание были главными занятиями солдат — это Александр уже усвоил). Голова всё еще болела от отсутствия кофе, каска давила, боевая выкладка часть первая, боевая выкладка часть вторая, сумка с противогазом на шее, «калашников» через плечо. Уши, всё еще непривычно голые, заныли от резкого ветра, который задувал под широкие поля каски Национальной народной армии, но они стояли, не отваживаясь шелохнуться. Александр смотрел в затылок впередистоящего, на его уши, которые выглядели в точности так, как ощущались и его собственные, то есть малиновыми — и вдруг подумал о Мике Джаггере; интересно, что поделывает сейчас, в этот самый момент, пока он стоит тут, на учебном плацу, называемом Булыжником, пялится на красные уши впередистоящего, такой человек как Мик Джаггер. Смутно он вспомнил фотографию из какого-то западного журнала: Мик Джаггер в своей спальне, в пушистом свитере и леггинсах, немного женственный, заспанный, по всей видимости только вставший, возможно, как представил себе Александр, в следующий миг он войдет на просторную солнечную кухню, сварит себе кофе, если только кто-то уже не сделал ему кофе, съест свежую булочку с сыром и виноград (или что там они заграницей едят) и начнет, пока Александр утюжит брюхом Булыжник или практикуется в стрельбе холостыми или одиночными перебежками передвигается по полю, и начнет бренчать на гитаре, запишет пару строчек для будущей песни, или же отправится в студию на причудливом лимузине, чтобы записать новый хит, который он представит мировой общественности во время турне, на котором его, Александра, не будет, как не было его ни на одном турне «Rolling Stones» и как и не будет его когда-либо на каком-нибудь из турне «Rolling Stones», никогда, думал Александр, стоя в каске, с полной боевой выкладкой на Булыжнике и пялясь на впередистоящего, никогда в жизни он не увидит «Rolling Stones» вживую, никогда он не увидит Париж, или Рим, или Мехико, никогда не побывает на Вудстоке, даже в Западном Берлине с его демонстрациями обнаженных и студенческими протестами, свободной любовью и внепарламентской оппозицией не побывает, ничего из этого не будет, думал Александр, пока какой-то унтер-фельдфебель с инструкцией в руке объяснял, какое положение нужно принимать стрелку при стрельбе лежа, а именно тело прямо, под углом к цели, одна нога откинута, ничего этого он не увидит никогда, ничего этого он не испытает, так как между «здесь» и «там», между одним и другим миром — маленьким, узким, в котором он вынужден будет провести свою жизнь, и другим, большим, просторным, в котором настоящая жизнь… так как между этими мирами пролегала граница, которую ему, Александру Умницеру, предстояло охранять.

Это было в день седьмой.

На двадцать пятый день было принесение присяги. Церемония проходила на каком-то плацу за пределами казармы. Речи, знамена. Литавры, трубы. Потом они принесли присягу, текст которой выучили наизусть на политзанятиях. Начальство ходило по рядам и проверяло, действительно ли каждый произносит текст клятвы.

После принесения присяги у них первый раз была увольнительная. Приехали Кристина и родители. Мама расплакалась, увидев его в форме. Александр поспешил утешить ее, что, мол, у него всё хорошо, не война же, и даже еда приемлемая.

Обнимать Кристину спустя почти месяц было странно. Она была меньше, нежнее, чем в его воспоминаниях, окруженная невероятной женственной аурой. Александр вдыхал воздух, который волнами расходился от ее движений, чувствовал себя неуклюжим и смешным в форме из грубой материи, плохо сидевшей, со стрижкой под горшок и дурацкой фуражкой. На секунду ему показалось, что на лице Кристины при его виде появился ужас, затем она впала в неуместную веселость.

Они шли по незнакомому городу, который назывался Хальберштадт и кишел солдатскими семьями. Рестораны были забиты. У Кристины появилась идея поискать ресторан за городом, но увольнительная Александра — само собой — действовала только в Хальберштадте. Им пришлось есть лечо-стейк в переполненном ресторане, в котором можно было заказать только лечо-стейк.

Ирина ничего не ела, только курила. Ожидая заказа, говорили понемногу обо всём: Курт снова писал книгу о ленинской эмиграции в Швейцарии, надеялся на публикацию по вступлении в должность Хонеккера; Вильгельм снова тяжело болел — Александр поймал себя на мысли, что на похороны Вильгельма ему дали бы внеочередной отпуск; баба Надя решилась переехать в ГДР, но так как бюрократические процедуры могли длиться месяцы, если не годы, то беспокоились, выдержит ли пожилая женщина ожидание в Славе. Затем Курт и Ирина уехали, чтобы дети могли побыть наедине.