Вильгельм приоткрыл глаза: Курт, кто же еще! Такой же «ёв», — подумал Вильгельм. Пораженцы. Вся семья! За исключением Ирины, она хоть на войне была. Но Курт? Курт-то сидел в лагере. Поработать ему пришлось, ах какой ужас, его ручками, которыми он даже банку с огурцами открыть не может. Другие — думал Вильгельм, — рисковали своими задницами. Другие — думал Вильгельм, — погибли в борьбе за дело, и он бы с огромным удовольствием встал сейчас и рассказал бы о тех, кто погиб за дело. Рассказал бы о Кларе, которая спасла ему жизнь. О Вилли, который от страха наложил в штаны. О Зеппе, которого до смерти замучили в каком-то из гестаповских подвалов, покончив таким образом с «еще одним предателем». Вот как всё было, герр профессор Трижды Умный, не способный открыть банку с огурцами. Так было тогда, и так же — сегодня. Он бы с огромнейшим удовольствием это сказал. И еще бы охотно порассказывал — о тогдашнем и сегодняшнем. И о предателях. И о том, что нужно делать сейчас — он бы тоже с удовольствием рассказал. И в чем состояла проблема — он бы тоже с удовольствием рассказал, но его язык был неповоротлив, а голова слишком старой, чтобы всё, что помнит, превратить в слова. Он закрыл глаза и откинулся на спинку вольтеровского кресла. Не слыша больше чужих голосов. Только что-то бормотало в голове, как бормотала в ванной утром вода. А бормотание складывалось в мелодию, а мелодия — в слова. Они появились вдруг — слова, которые он искал: простые и грустные, и ясные, и такие очевидные, что он тут же забыл, что не мог их вспомнить.
Он пел тихо, про себя, ударяя каждый слог. В чуть замедленном темпе, осознанно. С невольной дрожью в голосе:
Тут грузовик остановился, и задний борт откинули.
Вынырнула голова в фуражке. Голова начала орать. На зубах слюна превращалась в маленькие пузырьки, которые сверкали и лопались в белом свете фонарей.
Что орала голова было не разобрать: странный язык, состоявший почти из одних гласных.
Вынырнула вторая голова, затем еще одна, спустя пару мгновений их уже было четверо или пятеро, в униформе, стоявших наверху борта и рычавших, рычавших на разные тона, перерыкивающих друг друга.
Под брезентом что-то начало шевелиться. Люди, схватив свои сумки и мешки, спрыгивали друг за другом с кузова на землю. Спотыкаясь в темноте, цепляясь за что-то. И Александр спрыгнул. Его рука коснулась грубого, похожего на гаревую дорожку плаца.
На второй день он начал разбирать рычание. «Беооо мрш» значило «бегом марш». А «роооооотэстэй» значило «рота, стой». С вариациями в каждом конкретном случае.
На третий день он понимал уже почти все предложения с «задницей»: «шевелите задницей, слабаки» или «я взгрею ваши задницы» или наставительное «при беге задница — самая высокая точка тела».
На четвертый день у них было первое политзанятие: «Неофашизм и милитаризм в ФРГ». Кто засыпал, проводил остаток занятия стоя.
На пятый день он получил первое письмо от Кристины. Он его тут же вскрыл, прочитал по пути в комнату. Прочитал еще раз — неторопливо, положил в нагрудный карман. Перечитал вечером в кровати.
Шестой день — воскресенье. По воскресеньям можно заходить в красный уголок роты, при условии, что надеваешь выходную форму. Там можно пить принесенный с собой кофе.
У Александра не было своего кофе. Он остался в казарме. Читал, лежа в кровати в пятый, или десятый, или пятнадцатый раз письмо от Кристины. Читал, с облегчением, что она после его отъезда «целый день грустила». Читал, с недовольством, что в выходные она поедет со своей коллегой из библиотеки на Шармютцзее, чтобы «немного отвлечься». За это он ее — в своем ответе — немного упрекал. Снова вычеркивал упреки. Начинал заново. Описывал вид из окна: новый блок, позади забор. Он мог бы еще написать, что позади — плац для танковых учений. Но не был уверен, не относится ли это к военным тайнам. Контролировались ли письма?
