И только при сдаче оружия заметили, что во взведенном оружии полный магазин, и когда Александра вызвали к начальнику роты, он понимал, что будет взбучка, был готов ко всему, даже к тому, чтобы проспать остаток ночи, прижавшись лицом к стальным пружинам. Но к его удивлению начальник роты предложил ему сесть, и доверительный тон, с которым тот начал говорить, чуть не сподвиг Александра исправить его неточность: «Сводный дедушка» — он никогда не называл Вильгельма «дедушка», но и никогда «неродным дедушкой» — возможно, поэтому он, на счастье, не стал исправлять начальника роты, новость же гласила, что его дедушка, товарищ Вильгельм Повиляйт, с тяжелым воспалением легких находится в больнице, и его состояние настолько серьезное, что Александру нужно быть готовым к «самому худшему». Александр кивнул, сделал расстроенное лицо, когда — внутренне ликуя — брал из рук начальника роты увольнительную записку:
— Я надеюсь, вы еще успеете его застать.
Утром Александр сидел в поезде. От усталости его слегка знобило, но спать не хотелось. Он смотрел в окно, пейзажи, несмотря на скупость поздней осени, казались ему яркими и пышными, повсюду можно было что-то рассматривать: деревни, коров, деревья, спокойно идущих по дороге людей. Он был тронут дружелюбностью проводника: тем, что тот не наорал на него, а просто попросил билет, был тронут дружелюбностью пассажиров, которые, пусть даже по рассеянности, пропустили его вперед и говорили с ним, как будто он совершенно нормальный человек.
Поездка с двумя пересадками длилась долго. С главного вокзала в Потсдаме нужно было ехать еще двадцать минут на трамвае до исторического центра города в барочном стиле, центральная улица которого (названная в честь Клемента Готвальда, убийцы Сланского) годами ремонтировалась. Но стоило свернуть с центральной улицы, как ты тут же оказывался на нормальной, то есть запущенной, улице, с некогда милыми двухэтажными домами, серо-черные фасады которых заливала дождевая вода, капающая сквозь дырявые водосточные желоба. Там и сям в уцелевшей штукатурке проглядывали следы последних дней войны.
Гутенбергштрассе шестнадцать. Звонок не работал. Входная дверь, как это часто бывало, заперта: фрау Павловски боялась за своих кошек. К счастью, она, с кошками, как раз подошла к окну, коротко всмотревшись, узнала Александра, и хотя всегда считала его оккупантом, против которого следовало вести войну, сжалилась над ним, в солдатской форме ждущим перед дверью, показала в направлении мансарды и, стоя за стеклом, сложила губы в легко считываемое предложение:
— Я дам знать!
Через несколько мгновений в замке повернулся ключ, появилась Кристина, немного растрепанная, с высоко закатанными рукавами и в фартуке.
— Ах, — сказала она. Всего лишь «ах». И кивком головы пригласила войти.
Он, неуклюже шагая, пошел следом, затянулся хорошо знакомым запахом подъезда (плесень пополам с кошачьей мочой), внимательно рассмотрел полукруглую эмалированную раковину на верхнем этаже, где они набирали воду, проследовал за Кристиной по кривой скрипящей лестнице на чердак, от которого с помощью двух глиняных фахверковых стен отделили пару кубометров, создав мансардную комнату — мансардную комнату Кристины, но и его мансардную комнату, его собственный «адрес», с тех пор как почти год назад он въехал сюда (будучи еще учеником, при протесте родителей), а теперь снова комната Кристины: с первого же взгляда он почувствовал себя здесь гостем. Вместо того чтобы первым делом — как он намеревался — сбросить с себя военную форму и зашвырнуть ее в угол, он сел в одно их двух крутящихся кресел — больше сидеть было не на чем, — посмотрел на Кристину, которая с высоко закатанными рукавами и крепко повязанным вокруг талии фартуком стояла у холодильника и мыла посуду, пытался угадать ее настроение, завороженно наблюдал, как она стряхивает с тарелок капли воды и составляет друг на друга чашки, как она, чтобы нагреть воды для полоскания, наполнила высокий алюминиевый бак и опустила в него кипятильник, и каждое ее движение казалось ему невыносимо чувственным.
— Кофе хочешь? — спросила Кристина.
От кофе Александр отказался.
