У Кристины с этим ритуалом никогда не возникало проблем. Совершенно очевидно она соответствовала всем требованиям, направляющим движения указательного пальца охранника: блондинка, прозрачно-голубые глаза, роскошное кожаное пальто дымчато-голубого цвета, оно — как и невероятно короткое акриловое платье, которое она носила под специально расстегнутым пальто — было от ее сестры, живущей на Западе (и то, и другое непосредственные следствия «Основополагающего договора между ГДР и ФРГ»), — выбор тут же выпадал на Кристину и она тянула за собой Александра, который также, естественно, проскальзывал вместе с ней.
Но в этот раз охранник отделил рукой его от Кристины и сказал:
— Стоп.
— Он со мной, — сказала Кристина.
Но Александр, вместо того чтобы дождаться — возможно, благоприятного — исхода, развернулся и пошел.
Теперь, когда он «опять всё испортил», Кристина настояла на том, чтобы зайти хотя бы в кафе «Хертц» и выпить по бокалу вина. Им дали столик, но в самом дурацком месте, в проходе напротив кухонной стойки, где они при режущем свете выпили бутылку розентальской кадарки. Кристина издалека здоровалась с давними знакомыми, время от времени кто-то подходил к их столику, чтобы поиронизировать над стрижкой Александра или спросить его о делах, вежливо, или по-хамски, или сочувственно, покуда сердитый официант не требовал освободить проход. Александр выбрал подходящее выражение лица, старался не потерять самообладание, не жаловаться, не злиться, не ревновать (или, по меньшей мере, не проявлять ревность) и ни в коем случае не заводить разговор про военную форму на завтра, так как теперь у него была только одна цель, которую ни при каких обстоятельствах он не хотел бы поставить под угрозу.
По дороге домой ему даже удалось напустить на себя хорошее настроение, он напомнил Кристине, как они впервые — тогда, в доме Келлермана — танцевали, как он после этого проводил ее домой, а она его на трамвай, а он ее снова домой, а она его снова на трамвай. И Кристина не запретила ему положить руку на ее бедро, как тогда. Он чувствовал движение ее бедер, ему казалось, что через пальто он нащупал грубую текстуру акрилового платья и начал представлять себе, вдыхая воздух, становящийся всё более тягучим, всевозможные картинки, сцены у холодильника, с задранным платьем или менее торопливо, под музыку с пластинки и при приглушенном свете, но — когда они пришли домой — печь длительного горения уже давно не горела, комнатная температура была близка к уличной, Кристина, недолго думая, быстренько разделась и забралась под одеяло, Александр лег рядом, он казался себе таким беспомощным, как в первый раз, механически и с нарастающим отчаянием пытался согреть Кристину, в конце концов проник в нее и, едва проникнув, кончил с обильным, но вялым семяизвержением.
Утром он предпринял вторую попытку, еще в полусне и с привкусом алкоголя и сигарет во рту; они терлись друг об друга, не глядя в глаза, однако кончили более-менее одновременно.
Александр растопил печь, спустился в туалет на два лестничных пролета, на обратном пути набрал воды, и пока Кристина готовила завтрак, сходил за булочками к пекарю Брауне. Они ели яйца, пили кофе из своих именных чашек «Бонни», хотя еще ни разу не назвали друг друга этими ласковыми именами, и Александр спросил Кристину, любит ли она еще его.
Вместо того чтобы ответить, она спросила его, любит ли он еще ее. И скорчила гримасу, которую обычно корчила, когда говорила о книгах, которых он не читал, и Александру пришла в голову мысль, что, пожалуй, Кристина вовсе не так красива, как ему всегда казалось. Подумал… и даже не испугался этого.
В одиннадцать, без единого слова, он надел солдатскую форму, и они вместе спустились к входной двери. Курт с Ириной приехали на своей новой «ладе», на заднем сидении которой сидела бабушка Шарлотта.
— Мой мальчик, — сказала бабушка.
— Ну вот, видишь, — обрадовался Курт.
— Он выглядит как немецкая солдат, — сказала Ирина и, прежде чем нажать на педаль газа, вытерла слезу.
Пахло новенькой искусственной кожей.
Часы в салоне «лады 1300» показывали четыре минуты двенадцатого.
Было второе декабря 1973 года.
Александру предстояло отслужить еще пятьсот тринадцать дней.
Поспал он крепко. Ему хочется рассказать об этом Марион — она снова оказалась права, думает он, точно не понимая, в чем именно, но, пожалуй, она еще спит, и будить ее не стоит. Он еще раз поворачивается на другой бок, к Марион, довольный тем, что она рядом. Только вот, открыв глаза, видит, что вторая половина гигантской двухспальной кровати пуста.
Притягивает нетронутую подушку и сминает ее.
Как бы то ни было, этой ночью он не вспотел, у него нет жара, у него ничего не болит, его не тошнит. В интернет-кафе он внимательно проштудировал симптомы, все они очень неясные, «неспецифические», говоря научным языком, но что нельзя не заметить, так это то, что лифмоузлы, которые он ощупывает правой рукой, всё еще воспалены.
