Тут к столу подходит Надя. Надя чуть ниже ростом и вообще меньше подруги, у нее не такие белые, но, по всей видимости, настоящие зубы и не столь определенный цвет волос. Зато на ней розовый топ с глубоким вырезом, с непонятной, напоминающей бандаж, конструкцией из лямок. Но несмотря на эту броскость, она как-то расплывается, движется крадучись, беззвучно проскальзывает между стулом и крышкой стола. Приветствие, дуновением слетающее с ее уст, скорее похоже на выдох, а взгляд минует Александра, и непонятно, то ли он высокомерен, то ли скрытен. Его слегка удивляет, что Надя изучает в университете теорию коммуникации. Еще она изучает германистику, психологию, индологию и немного пение (точно он не понял), в то время как Кати изучает «всего лишь» юриспруденцию, политологию и экономику туризма. Точнее говоря, изучала.
— Как ты думаешь, поехать сегодня на Фриду Кало? — спрашивает Кати, обращаясь, скорее, к Наде.
Надя теребит вечно сползающие лямки, едва пожимая плечами.
— Троцкий — объясняет Кати, — там же поблизости.
— Троцкий? — Надя приподнимает губу высоко, до самого носа.
Кати что-то вспомнила:
— Троцкий был коммунистом. Как твоя бабушка.
Александр, к несчастью, уже рассказал обеим о Шарлотте. На то обстоятельство, что его бабушка и дедушка были коммунистами, Кати отреагировала тихим вздохом, как будто случайна зашла в занятую кабинку туалета. Теперь же она сочла это любопытным:
— Может, они даже знали друг друга?
— Вряд ли, — говорит Александр.
Он мог бы рассказать сейчас о Вильгельме. О спекуляциях насчет его секретной деятельности, которую Вильгельм всегда отрицал, хотя одновременно умел подогреть интерес тем, что, когда, например, речь заходила о Троцком, он состраивал такое лицо, будто ему было что скрывать. Хотя в Мексику он приехал совсем незадолго до убийства Троцкого, если даже не после него. Но и на этот счет не было никаких точных сведений. Он мог бы рассказать, как однажды он, Александр, в доме бабушки и дедушки, случайно встретился с человеком, покушавшимся на Троцкого, и это, как ни странно, было правдой, хотя лишь спустя двадцать лет после визита в ГДР мексиканского художника, Альфара Сикейроса, он узнал, что тот сидел в тюрьме в Мексике не только из-за своего «ангажированного искусства» и не только за «участие в деле рабочего класса», но и из-за того что пытался из автомата расстрелять Льва Троцкого, причем непостижимым образом умудрился промахнуться по своей жертве, хотя и находился посреди его спальни.
Всё это он мог бы рассказать, но не рассказал. Он прихватил еще тостов и кофе, а потом и вареное яйцо. Вернувшись к столу, он чувствует, что обе девушки уже договорились о планах на день, но не спрашивает их. Не спрашивает он, и не спрашивают его. Он слегка задет. И сердится на себя за это.
Спустя час он сидит в вагоне метро. По его подсчетам сегодня воскресенье, но воскресная размеренность не ощущается: метро набито больше, чем обычно, люди разнаряжены, у многих пестрые костюмы и мексиканские флаги в руках. Так принято в Мексике по воскресеньям? На
Водитель ждет, когда автобус заполнится пассажирами. Потом, уже во время поездки, молодой человек идет по проходу и, не выдавая билетов, собирает оплату, с каждого по тридцать песо.
Автобус едет по пригороду или пригороду пригорода, по сравнению с которым квартал, где его ограбили подростки, можно назвать состоятельным: муравейники, серые коробки, возведенные впритык друг к другу. Между жилыми застройками и магистралью натянута колючая проволока. Он не понимает, заграждает она людям вход или выход.
Путь намного длиннее, чем он себе представлял. А что он себе представлял? Сейчас автобус едет по местности, напоминающей степь. Мусор цивилизации. Кактусы, с зацепившимися о них разноцветными пластиковыми пакетами.
Он вспоминает фотографию, крошечную, черно-белую: бабушка перед Пирамидой Солнца в Теотикуане. Собственно, мало что можно разобрать. Кажется, на фотографии был кактус. Бабушка вроде бы стояла рядом, в светлой одежде: в широкой юбке и наглухо застегнутой блузке. Хорошо воспитанная, благополучная, немного напоминающая белую женщину из «Кинг-Конга», а позади нее черным силуэтом — она, пирамида. Когда бабушка рассказывала ему о Городе Мертвых, в центре которого стоит пирамида, он представлял себе город, вдохновляясь утренней дорогой в детский сад: пустые улицы, темнота, газовые фонари еще горят, а тщедушный мужчина, который утром и вечером ездит на велосипеде по Нойендорфу и гасит или зажигает газовые фонари своей крючкообразной палкой, таинственным образом связан с тем маленьким отвратительным божеством, которое бросается в костер на вершине пирамиды, чтобы новым Солнцем воскреснуть над Землей.
