Курт частенько рассказывал эту историю — Ирина и не помнила, когда услышала ее в первый раз — историю о том, как осенью 1943 года сук падающего дерева раздробил Курту ногу, и как юный лейтенант Собакин спас ему жизнь, позаботившись, чтобы Курт, и без того обессиленный, не попал в медсанчасть (где порции хлеба были еще более скудными), а какое-то время поработал ночным сторожем у смолокуренных печей, топящихся круглыми сутками — занятие, привлекательное еще и тем, что неподалеку располагалось картофельное поле. Позже, когда приговор Курта переменили на пожизненную ссылку, они с Собакиным, ставшим к тому времени капитаном, играли в управлении начальника лагеря в шахматы, вели, как рассказывал Курт, необычайно откровенные беседы о справедливости и социализме, подружились и — рассорились снова, когда влюбились в одну и ту же женщину, а именно в нее, Ирину Петровну. Тогда она работала чертежницей в проектном бюро.
После переезда в ГДР они потеряли Собакина из виду. Он превратился в вымышленного персонажа, персонажа из далекого, отрезанного, всё более недействительного мира — пока однажды в этом году жарким днем около половины четвертого Курту не позвонили из министерства госбезопасности и не спросили взволнованно, не он ли тот самый Курт Умницер, который с 1941-го по 1956-й проживал в Славе, на Северном Урале — с ним хочет поговорить советский генерал.
Собакин прибавил килограмм сто, чуть не задавил Ирину от радости при встрече, был счастлив как ребенок, что у Курта складывается научная карьера (не говорил ли он всегда на Курта
То ли из-за этой вмятины на крыше, то ли из-за вопросов справедливости и социализма, то ли по какой-то еще причине — двумя месяцами позже посыльный принес на Фуксбау большую посылку, тяжелую как кирпич, в которой оказалась русская черная икра.
Меньшую часть этой икры Курт с Ириной съели сами (их аппетит к икре держался в пределах разумного, так как, хотя в Славе и был дефицит продуктов, туда, летом после смерти Сталина, прибыл целый грузовой вагон с черной икрой, что называется «по разнарядке», и Курт с Ириной так объелись этой икрой, что у Ирины случился своего рода анафилактический шок. После этого она еще несколько месяцев жила в страхе, что навредила ребенку, которого они зачали непосредственно после смерти Сталина) — значит, меньшую часть они съели сами; немалую часть скормили друзьям — главным образом после затянувшихся вечеринок — на завтрак с шампанским; но большая часть Собакинской икры пошла в качестве подкупа или платежного средства в мутном обороте товаров, вымениваемых под прилавком и в подсобках.
В галерее «Штерн» Ирина благодаря икорной доплате заполучила вальденбургскую керамическую посуду, с обжигом в печи, с коричневатыми налетами сажи, которую она в свою очередь пустила на взятку при покупке слуховых окон, которые ей самой не были нужны, их она отвезла на грузовом прицепе в Финстервальде и обменяла там на чуть более широкие слуховые окна (100 см), которые вскоре забрал рыбак Эберлинг из Гросцикера на Рюгене и привез вместо этого ящик угрей, которых он — конечно же, нелегально — подкоптил в каморке, приютившейся за гаражом. Двух угрей отведала Надежда Ивановна, совсем недавно приехавшая в ГДР и доказывающая свою нетребовательность (ешьте сами хорошую еду, а мне и змей достаточно будет); трех угрей Ирина приберегла для Саши, который их однако есть не стал, как он сказал, «уважая волю к жизни этих тварей» (а раньше он всегда ел угрей!); трех угрей получил мясник, который паковал для Ирины знаменитые «слепые пакеты», содержимое которых (ромштекс, копченое свиное филе или вареная ветчина) не должно было открываться другим покупателям; трех получил автомеханик; одного — продавец из книжного; и двух последних — бывшая коллега, из отцовского небольшого сада которой и происходили те самые сушеные абрикосы, а также айва и зимняя груша с толстой кожицей, которые Ирина почистила и нарезала кубиками, положила на сковороду вместе с уже замоченными абрикосами, с порезанными на половинки плодами инжира из русского магазина, изюмом (который она использовала вместо винограда), каштанами (которые она собственноручно собирала на холме Капутер) и немного толстокожими, а поэтому порезанными на мелкие кусочки кубинскими апельсинами (которые она просто купила в магазинчике!), потушила всё это с большим количеством сливочного масла, приправила армянским коньяком и в качестве начинки положила всё это в рождественского гуся, которого готовила по трехсотлетнему рецепту и который — поскольку утверждается, что рецепт пришел от монахов из Бургундии — назывался
