Дни убывающего света полностью

Курт появился, в рабочей куртке, как будто украшение рождественской елки — это работа. Она должна прийти посмотреть. Курт занимался украшением последние три года. Вообще-то он не хотел больше ставить елку, после того как Саша съехал от них, но Ирина настояла на сохранении традиций. Это же здорово! Ну какое Рождество без рождественской елки? Рождественская елка и гусь по-монастырски неразрывно связаны с Рождеством, и даже если Ирина немного страшилась ежегодного визита свекра и свекрови, даже если уже сейчас ощущала наигранную атмосферу согласия, которая каждый год устанавливалась за праздничным столом: выспренные разговоры, обстоятельное распаковывание подарков, наигранная радость у всех (кроме Вильгельма, который каждый год резко протестовал против подарков и каждый год всё же получал бутылку «Столичной» и баночку эберсвальдских сарделек, которые, в конце концов, отчасти вынужденно, отчасти снисходительно брал с собой или, вернее, позволял забрать Шарлотте), — даже если всё это по большому счету было тягостно и натужно и до определенной степени глупо, Ирина настояла на сохранении ритуала, да, она в какой-то мере даже любила его, даже если всё дело было в облегчении, которое наступало, после того как уходили свекор и свекровь, из-за этого мгновения, когда Курт открывал окно и им, разгоряченным, изможденным и обожравшимся, можно было рухнуть на угловой диванчик, выкурить сигарету за рюмкой коньяка, и вместе посмеяться над Шарлоттой и Вильгельмом.

— Не китчевато? — спросил Курт.

— Кривовато, — ответила Ирина.

— Да, но ты не находишь, что на нем чересчур много всего?

— Да брось, — сказала Ирина и, накренив голову, посмотрела на накренившееся дерево, ветки которого были густо покрыты дождиком и ватой, обвешаны разноцветными шарами, как и положено, хотя дерево, которое выбрал Курт, по большому счету, походило на пугало, но как только темнело и включалась электрическая гирлянда, это не бросалось в глаза.

— Дождика, — сказала Ирина, — теперь бы распределить, чтоб не так комочковато было.

— Так точно, — ответил Курт, — дождика не так комочковато.

— Что опять не так?

— Ничего, — ответил Курт и улыбнулся.

Улыбка у него всегда выглядела немного по-мальчишечьи, даже почти — есть ли такое слово? — по-негодяйски, так как его слепой глаз немного косил. Ни за что в жизни, когда он появился перед ней впервые в изношенных брюках и ватнике, она не поверила бы, что этот негодяй однажды станет ее мужем.

Ирина помыла грюнколь и немного забланшировала его, чтобы тот оставался зеленым. Надо быть терпеливей с матерью, подумала она, отведав еще немного потрохов. Бесполезно злиться на нее, жизнь в Славе сделала Надежду Иванову упрямой, и, по большому счету, удивительно, что она вообще еще жива. Ирина вспомнила свою последнюю поездку туда, в Славу, несколько недель назад, чтобы забрать Надежду Ивановну: Slava — «слава», что за название для городка, в котором жили сосланные или выпущенные из заключения преступники! Ничего там не изменилось. Те же дороги из гравия, те же выбоины, на которых может перевернуться машина; та же грубость; то же разгильдяйство; те же пьяные, сидящие перед магазином на лавочке и задирающие Ирину из-за ее одежды.

В марте ограбили Петра Шишкина, ее дальнего родственника: ночью, в сорок шесть градусов мороза, его раздели до трусов, и Петя, конечно же, пьяный, напрасно стучал в стоящие рядом дома и по дороге домой замерз.

Такой была Слава. Такой была ее родина.

И пока она давала стечь грюнколю над мойкой, ей показалось страшным сном, что когда-то она и вправду была настолько ослеплена, что хотела как можно скорее умереть за эту родину: «За Родину, за Сталина! Ура!»

Ирина собрала мясорубку и начала прокручивать грюнколь, когда Курт сообщил, что дети приехали.

Она вытерла руки о фартук и пошла в прихожую. Курт уже открыл дверь. Сначала появился Саша. В своей дубленке он выглядел русским князем, считала Ирина, его лицо было благородно бледным, черным кудрям хватило времени, чтобы отрасти после армии — тем самым цыганским кудрям, которые у себя Ирина долгое время ощущала недостатком и распознала как достоинство слишком поздно, когда те уже начали седеть.

Саша остановился на пороге, немного подождал и, подтолкнув, пропустил в дом свою новую подружку.

Ирина почти ничего о ней не знала: ее звали Мелитта (как фильтр-пакеты из рекламы на западном телевидении), и она вместе с Сашей училась в университете имени Гумбольдта. И якобы была женщиной его жизни, как уже спустя три месяца выяснил Саша. Может, поэтому, а может, из-за рекламы фильтр-пакетов она представляла себе что-то иное: увидев новую подружку, она поняла, что, какими бы смутными ни были ее представления, они отличались от реальности.

Женщина, протянувшая Ирине не слишком ухоженную руку, была маленькой и неприметной, волосы мышиного цвета, губы блеклые, и единственное, чем это создание выделялось, так это парой внимательных зеленых глаз.

— Обувь снимать? — спросила новая подружка.