А так он был достаточно странным.
Теперь стали слышны шаги, он догадался — всё было пустыми угрозами.
— Маркус, это его девяностый день рождения. Возможно, последний.
— Мне всё равно, — отозвался Маркус и подул на ловца снов, висевшего над ним на рейке с верхнего этажа кровати.
— Мне немного грустно от того, что ты так говоришь, — сказала Муть.
— У меня даже подарка нет, — заорал Маркус.
— Ах, да всё равно, — утешила Муть.
— Это вообще-то не всё равно.
Муть подумала с минутку и у нее, как всегда, появилось решение:
— Подари ему один из своих рисунков с черепахами!
Гроскриниц, остановка называлась «Центр деревни». Их двор находился на окраине, даже за ней. Он шел в трех метрах позади матери — безопасное расстояние, чтобы она не взяла его под руку.
Они прошли по заброшенным путям, мимо бывшего гаража пожарной части, где теперь что-то хранили сельскохозяйственные кооперативы, мимо стройки, где, как всегда, каждый выходной, мешала бетономешалка, при том что никаких заметных изменений не появлялось, мимо загаженного утками деревенского пруда, мимо «Консума», где они с Фрикелем, покупали после школы мороженое на палочке, мимо низких старых домов Гроскриница, которые можно было бы принять за покинутые, если б в окнах время от времени не шевелились занавески. Конечно, ему было всё равно, что подумают деревенские придурки, но всё же он был очень рад, что Муть поверх своих шмоток накинула хотя бы парку, пусть даже парка едва прикрывала юбку. Ниже ежесекундно посверкивали ее икры в колготках с рисунком, и были видны и слышны ее туфли с каблуками на разбитом тротуаре Гроскриница.
Если ему удастся, думал Маркус, не наступить до остановки ни на одну щель, то тогда автобуса не будет. Здесь частенько отменялись автобусные рейсы, на маршруте ходили старые «икарусы» с двигателем в задней части, и если этот рейс отменится, то на этом вопрос будет решен, так как в воскресенье следующий автобус придет только через два часа. Но при этом нельзя наступать на расшатанные плитки, расшатанность считается щелью, так задача усложняется. Муть ускорила шаг, и Маркусу пришлось хорошенько концентрироваться.
Уже издалека он услышал зазывный перезвон церковных колоколов, ему не надо было поднимать голову, чтобы понять, с кем здоровается Муть.
— Вот так да, — воскликнул Клаус. — Куда путь держим?
Клаус был пастором.
— Слушай, мы на автобус спешим, — ответила Муть. — У мамы сегодня день рождения!
Маркус удивленно поднял голову, на секунду всего, но тут же наступил на щель.
— Вот дерьмо, — выругался Маркус.
— Но вы же сегодня вечером придете на молебен о мире, — напомнил Клаус.
— Посмотрим, успеем ли, — ответила Муть.
— Как жаль, — прокричал Клаус им вслед. — Именно сегодня!
Автобус подъехал, едва они дошли до остановки.
Задний двигатель тихо брякнул, автобус тронулся. Старый «икарус» медленно набирал скорость. За окном картинки, которые он видел каждое утро: жнивье, сосны, серебристые силосные башни на заднем фоне (Фрикель утверждал, что на самом деле это пусковые установки русских ядерных ракет).
У него как-то появилось ощущение, что мать надо поддержать.
— Я к отцу больше не поеду, — заявил он.
— Что случилось? — удивилась Муть.
Он быстро взвесил все побочные эффекты этого варианта: Берлина не будет, кино, Музея естествознания — но всё это так редко бывало, что он мысленно согласился (особенно в связи с тем обстоятельством, что когда-нибудь, скоро, он станет достаточно взрослым, чтобы ездить в Берлин самостоятельно) отказаться от милости «время от времени попадать в гости к папе».
— Засранец, — пробурчал Маркус.
— Маркус, пожалуйста, не надо!
— Засранец, — повторил Маркус.
— Маркус, я не хочу, чтобы ты говорил так о своем отце.
Автобус остановился ненадолго, зашла какая-то бабушка, села на передний ряд. Когда автобус тронулся, Муть сказала:
— Я была замужем за твоим отцом, и ты у нас родился, потому что мы любили друг друга. А тот факт, что мы расстались, не имеет к тебе никакого отношения. Твой отец ушел от
— Срать я хотел говенную кучу, — ответил Маркус.
