Его как-то по-настоящему разозлило, что Муть защищает отца. Он ушел от них обоих — и от него! Сколько всего тот причинил матери. Он хоть и был слишком маленьким, чтобы помнить, уверяла Муть, но всё же помнил, что это такое — когда от тебя уходят. Об ужасе. О пытках. Он помнил поскуливание Мути, тихое, чтобы он не услышал, что отец делал с ней в соседней комнате, это как-то было связано с тасканием за волосы и по полу, «таскать женщин», как-то произнесла Муть, хотя ему за это время, конечно, стало понятно, что это означает нечто другое, но — о поскуливании в соседней комнате он помнил точно, и как он лежал у себя, застывший от страха, и что ребенком всегда болел — оттого что его бросили. Муть как психолог должна в этом разбираться. Как и во снах с рыбьими головами, которые иногда приходили средь бела дня, пока Муть не подарила ему ловца снов.
Показался сельхозкооператив, запущенная территория: повсюду ржавые трактора в высокой траве. Затем свинарник, постройка из бетонных плит, которая всегда приходила ему на ум, когда в школе пели:
— А почему ты сказала, что день рождения «у мамы»?
— Да просто так, — ответила Муть.
Но он знал, что не просто так. Мути было неудобно перед Клаусом, что она идет на день рождения Вильгельма, как-то это не сочеталось: Клаус с церковью и Вильгельм с партией. Только вот — Клаус же совсем не знал Вильгельма (и ее мать тоже не знал), так что отговорка была излишней. Но вместо того чтобы просветить Муть, он спросил:
— А Клаус против ГДР?
— Клаус не против ГДР, — ответила Муть. — Клаус за ГДР в улучшенной версии, с большей демократией.
— А почему он тогда пастор?
— Почему бы нет, — отозвалась Муть. — Каждый может выступать за бо́льшую демократию. В качестве пастора он, например, может устраивать молебны о мире.
У Маркуса не было желания развивать эту тему, он уже чувствовал, что Муть хочет его убедить, но молебны о мире казались ему просто ужасными, «давайте возьмемся за руки и споем», вся эта возня, а после все спали на их участке, напивались и ссали в помидоры: за ГДР в улучшенной версии. Как ее улучшать оставалось загадкой.
Вдалеке виднелся Западный Берлин — белые коробки новостроек, словно из будущего. Там жил Фрикель.
— Почему, интересно, мы не подадим документы на выезд? — спросил он.
— Потому что если мы подадим документы на выезд, — объяснила Муть, — то ты в лучшем случае получишь разрешение по достижении восемнадцати лет. Или двадцати.
— Может, сбежим, — предложил Маркус.
— Не так громко, — попросила Муть.
Решение показалось ему гениальным. Так они от всего избавятся — от Гроскриница, от горшечной мастерской. А отец останется в дураках.
— Как ты собираешься сбежать? — поинтересовалась Муть.
— Ну, как все — через Венгрию.
— Не так-то это просто, — Муть говорила тихо, будто подозревала бабулю в автобусе в сотрудничестве со Штази. — Для въезда в Венгрию нужна виза, ее уже не получить, да и подумай: когда мы перейдем границу, ты никогда больше не увидишь своих друзей.
— Как же, Фрикеля.
— Хорошо, Фрикеля. А других?
— Ларс уже так и так за границей.
— А бабушку с дедушкой? А своего отца?
— Засранца, — ответил Маркус.
— Маркус, — спросила Муть, — между вами что-то произошло? Ты хочешь рассказать об этом?
— Срать я хотел говенную кучу, — отозвался Маркус и стал смотреть, как белые коробки новостроек медленно проскальзывают мимо.
Когда добрый час спустя он стоял перед домом своих прабабушки и прадедушки, он снова вспомнил о латунных молоточках на входной двери. В форме китайских драконов, их раскрытые пасти выглядели как рыбьи головы в его сне. К счастью — в определенной степени для борьбы с силами зла — под рыбьими головами приклеили бумажку: «Не стучать!» И Маркус вспомнил, что по дому везде были расклеены бумажки: «Только для гостей» или «Выключатель не работает», или «Не вынимать ключ из замка», к одной двери было даже приклеено «Внимание, подвал», как будто в таком большом доме можно ошибиться дверью.
Еще прежде чем они нажали на кнопку звонка, дверь открылась, и на пороге перед ними оказался мужчина в синем костюме и с толстыми, колбасоподобными складками на лбу.
— Товарищ…. м-м… — протянул мужчина.
Очевидно, он понятия не имел, кто перед ним, но делал вид, что просто не может вспомнить имя.
— Умницер, — представилась Муть и показала на Маркуса: правнук.
— Тот самый правнук! — воскликнул мужчина.
Он схватил Маркуса за руку и пожал ее.
— Черт побери, — не унимался он, — черт побери!
Колбасоподобные складки на его лбу странным образом оставались в покое, даже когда он смеялся. Мути он сказал:
— Товарищ, у меня поручение взять у вас упаковку от цветов.
Муть подала ему оберточную бумагу, не поправив обращения.
