В прихожей светилась большая ракушка, точно так же, как в его воспоминаниях, только пространство казалось темнее, чем в прошлый раз. Несколько секунд они стояли потерянно, затем, как привидение, чуть ли не из-под ног вынырнула прабабушка. Она вопросительно посмотрела на них, и Маркус уже испугался, что она их не узнаёт, как она сказала:
— Чудесно, что вы пришли. Я так счастлива!
Мимо них прошмыгнула женщина и взяла у Мути пальто.
— Если у заднего входа нет больше места, то отнеси пальто в подвал, — крикнула прабабушка пронзительным голосом вслед женщине. Затем снова повернулась к ним.
— Ужасно, — произнесла она.
Маркус понятия не имел, что она имеет ввиду.
— Я без сил, — пожаловалась прабабушка, — я и, правда, без сил.
Она прикрыла лицо руками, замерла в этой позе на пару мгновений, пока Маркусу не стало неуютно. Неожиданно она заявила:
— Ни слова! Ясно?
Ее голос снова звучал пронзительно и резко.
— Ни слова о Венгрии! Ни слова ни о чем! Праздник должен удасться во что бы то ни стало! Ясно?
— Всё ясно, — отозвалась Муть.
Прабабушка наклонилась, почти шептала:
— Он больше этого не выносит.
— Всё в порядке, — ответила Муть.
— Чудесно, — притворно порадовалась прабабушка и погладила Маркуса по голове. — Как же ты вырос!
— Ему уже двенадцать, — сообщила Муть.
Прабабушка кивнула.
— Мелитта, не так ли, ты — Мелитта?
— Да, — ответила Муть. — Точно.
Прабабушка еще раз погладила его по голове, улыбнулась ему, чтобы затем, снова резко, чуточку по-сумасшедши, сменить тон:
Едва он вошел в комнату, как тут же вспомнил Музей естествознания, так тут всё было похоже на выставку, как-то доисторически, и пахло так же — пылью, строгостью и большой серьезностью. Повсюду стояли, как в древние времена, черные, застекленные стеллажи, и наискосок, через большую раздвижную дверь, соединяющую обе комнаты в один настоящий приемный зал, виднелся зимний сад, в котором, как он только что вспомнил, хранилась основная часть сокровищ.
Посредине комнаты стоял праздничный стол, сооруженный из разных (и разной высоты) сдвинутых столов, за ним сидела куча людей. Отца не было. И бабушку Ирину он сразу не нашел. За столом сидели и вели беседы в большинстве своем старые, древние люди, собрание динозавров с кофе и пирожными, подумал Маркус. Они так озабоченно каркали наперебой, будто только что очнулись из своей доисторической окаменелости и спешат наверстать всё, что упустили за миллионы лет.
Только один сидел в стороне от праздничного стола, слева в углу, в тени падающего сквозь двери на террасу света — динозавр, не совсем удачно перенесший воскрешение: и в самом деле, сложившаяся вовнутрь костлявая фигура со своими согнутыми, торчащими вверх почти до ушей коленками, свисающими по обоим подлокотникам кресла крыльями и огромным длинным, клювообразным носом напоминала ему окаменевший отпечаток той вымершей рептилии, которая всегда завораживала Маркуса — птеродактиль, летающий динозавр.
— Маркус, — представила его Птеродактилю прабабушка. — Твой правнук.
— Поздравляю с днем рождения, — пробормотал Маркус и протянул прадеду рисунок.
Птеродактиль наклонил голову, клюв очертил круг.
— Он уже ничего не слышит, — прошептала прабабушка.
— Легуан, — проскрипел Птеродактиль.
— Морская черепаха, — возразил Маркус громко, отказавшись от дальнейших пояснений (что речь идет вообще-то об изображении биссы или же каретты настоящей).
— Он не видит уже ничего, — прошептала прабабушка.
— Маркус интересуется животными, — пояснила Муть.
Птеродактиль сидел какое-то время недвижно. Потом сказал:
— Когда я умру, Маркус, ты получишь в наследство вон того легуана из стеллажа.
— Круто, — обрадовался Маркус.
Чтобы ему кто-то что-то «передавал в наследство», такого с ним еще не случалось, и он не был уверен, следует ли за это благодарить, можно ли вообще радоваться. Это значило бы радоваться смерти Вильгельма. Но Вильгельм неожиданно предложил:
— Или забери лучше сейчас.
— Прям сейчас?
— Забери, — продолжил Вильгельм, — я всё равно недолго еще протяну.
— Но сначала поздоровайся со всеми, — крикнула вслед Муть.
Маркус чинно переходил от одного к другому и сносил бесконечно повторяющееся «тот самый правнук», «тот самый правнук!», стыдно, понятно, но он чувствовал себя еще и польщенным.
— Молодость, — пропищала старая крашеная блондинка.
Все подняли бокалы и выпили за молодость.
Дедушка Курт даже прижал его к себе — не самый типичный для него жест, обычно дедушка Курт избегал лишних физических контактов, что Маркус очень ценил; вообще он любил своего дедушку, и ему всегда было жаль, что, когда он время от времени заходил в гости к ним с бабушкой, дедушка всё старался научить его играм,
— А где же бабушка Ира? — спросил Маркус.
— Бабушке нехорошо, — ответил дедушка Курт.
