Дни убывающего света полностью

— Она болеет?

— Да, — ответил дедушка Курт. — Назовем это так.

В самом конце на очереди была baba Nadja. Он немного боялся ее рукопожатия. Баба Надья жила на той стороне, у бабушки Ирины, и когда он был там в гостях, надо было всегда пройти к ней и поздороваться, и там ужасно воняло, такой своеобразный, чуть сладковатый запах, от которого начинаешь задыхаться, так что пытаешься сбежать тотчас, как только исполнил свои обязанности, но тут-то ловушка и захлопывалась — ладони как клещи, у старухи-то, она сгребала гостя, засыпала его своими русскими словами и тянула тебя, задыхающегося, на кровать, и клещи раскрывались не раньше, чем попробуешь ее мерзкие шоколадные конфеты.

Она это от доброты душевной, понятно, и Маркус не выдал себя, протягивая сейчас руку, непроизвольно начав дышать ртом и состроив приветливое выражение лица, решившись снести поток непонятных звуков, но — к его изумлению — баба Надья сказала одно единственное, с неправильным ударением, но всё же понятное слово:

— Аффидерзин, — сказала она.

— Auf Wiedersehen, — ответил облегченно Маркус и направился дальше.

Сначала он рассмотрел легуана, бывшего теперь его собственностью — великолепный экземпляр, совершенно неповрежденный, только одного когтя не хватало. Чешуйчатый гребень слегка запылился, и он уже радовался тому, как дома сможет почистить его тонкой кисточкой. Не убрать ли легуана уже сейчас в надежное место, кто знает, возможно Вильгельм потом снова всё забудет, но куда? И были же свидетели дарения. Он решил продолжить свой осмотр, проигнорировав молчаливое приглашение Мути выпить кофе за праздничным столом.

Комната Вильгельма была не такой интересной, как зимний сад — только легуан, да еще, может, большое сомбреро, и лассо, ну и вышитый кожаный пояс (с кобурой!), которые висели в замурованной дверной нише. Тем не менее, Маркус, не торопясь, еще раз тщательно всё проверил: серебро, тарелки и пепельницы, а также вещи из золота или из голубого кристалла, возможно, очень ценные, аккуратно задрапированные, стояли в специальном отделе между книг. Был также русский отдел, в котором стояли эти деревянные куколки, которых надо вставлять одна в другую, раскрашенные деревянные ложки и такая стеклянная штуковина, в которой начинал идти снег, когда ее потрясешь, и внутри, в самом центре, крошечной фигуркой — Кремль. И Ленин, гипсовая голова, с надколотым ухом.

Интересней были фотографии, стоящие в маленьких рамках на невысокой витрине: Вильгельм на доисторическом мотоцикле, в военной (?) форме, в кожаной кепке и с очками (только по носу и узнать его), рядом в люльке — мужчина в костюме, вероятно, Карл Либкнехт. Но всё же фотография была плохой, а бороду тогда, наверно, все носили.

Одно фото с корабля: того самого, на котором прабабушка с прадедушкой вернулись из Мексики, или того, на котором они уплыли? Как они, интересно, сбежали тогда из Германии?

Кроме этого, фотография молодой, красивой женщины с черными сияющими глазами, и только по тому, что она и по сей день носит волосы так, можно было узнать, что это тот же самый человек, что впорхнул в комнату только что и шипя призвал гостей к вниманию.

— Пожалуйста, дети, ну прошу вас!

И снова раздался звонок. Прабабушка исчезла в коридоре, не кончающиеся разговоры динозавров, стихнувшие после увещевания, снова прибавили в громкости, говорили, не взирая на запрет, о политической обстановке и о Венгрии, и о всей этой фигне, и Маркус удивленно отметил, что динозавры придерживались того же мнения, что и пастор Клаус в Гроскринице:

— Больше демоградии, — кричал толстый мужчина с красным лицом, естественно, нам нужно больше демоградии!

Меж тем прабабушка вернулась и захлопала в ладоши:

— Товарищи, — воскликнула прабабушка, — товарищи, прошу тишины!

Вошел мужчина в коричневом костюме. Он выглядел как директор школы Брицке и держал в руках красную папку, кто-то постучал по бокалу, вероятно, будет речь, теперь начнется официальная часть, подумал Маркус. А где, интересно, отец?