— Дорогие товарищи, дорогой, уважаемый товарищ Повиляйт, — начал Директор Школы, и уже на этих первых словах его интонация была такой усталой, такой типичной для речей, что Маркус задумался, не попытаться ли ему быстренько, пользуясь последними обрывками затихающих разговоров, сбежать в зимний сад, но слишком поздно, ему не осталось ничего иного, как ждать. Он стоял у окна, у стола Вильгельма — тоже готового стать музеем, вместе с допотопными мелочами, лежащими на нем: ножи для открывания писем (сразу несколько), карандаши в деревянном корпусе (красные), большая лупа. Он вспомнил, пока Директор Школы распространялся про биографию Вильгельма, что Вильгельм, когда был в его классе, рассказывал о «капповском путче»[35], и что он был ранен, и, хотя он совсем не знал, как именно всё было, Маркус уже тогда представил себе Вильгельма там, в
— …вручить тебе, дорогой товарищ Повиляйт, Золотой орден за заслуги перед отечеством, — услышал Маркус голос Директора Школы. Звучало офигенно, орден за заслуги перед отечеством, как из времен кайзера и войны, да к тому же золотой, теперь все зааплодировали, и Директор Школы подошел к Вильгельму, с орденом за заслуги перед отечеством в руках, но Вильгельм даже не встал, а только поднял руку и сказал:
— У меня в коробке достаточно побрякушек.
Все засмеялись, только прабабушка неодобрительно покачала головой, затем Директор Школы прикрепил Вильгельму орден, и все снова зааплодировали и встали, и не зная, когда им перестать, продолжали хлопать, пока прабабушка, наконец, пронзительно не закричала:
— Буфет с закусками открыт!
Стол с закусками стоял в соседней комнате. Маркус быстро выловил сосиску и направился в сторону зимнего сада. Он уже ощущал носом этот характерный запах, уже чувствовал кончиками пальцев наждачную шероховатость кошачьей акулы, кожа которой, как и кожа всех акул, состояла из постоянно обновляющихся зубов, он уже учел, предусмотрительно, что надо оставить сосиску в одной, правой руке, чтобы левая осталась чистой, для прикосновения к кошачьей акуле, когда понял, что зимний сад закрыт. На раздвижной двери висела, будто печать, поверх нишы между флигелями, бумажка: «Не входить!» Маркус посмотрел сквозь стекло. Всё было так, как он помнил, вон там кожа кобры и пила, кошачья акула меж листьев каучукового дерева, только маленький комнатный фонтан не работал, и если хорошенько прислониться к окну, то видно, что паркет у двери, ведущей на террасу, разбух от воды, да даже половиц не хватало. Жаль, подумал Маркус, не пола, а тех прекрасных вещей, которые вдруг показались ему заброшенными и осиротевшими — и он спросил себя, раз уж один раз дошло до этого, то не может ли он получить в наследство кожу кобры и пилу пилорылого ската, и кошачью акулу, но, пожалуй, когда умрет прабабушка, тогда на очереди будет дедушка Курт, а когда умрет дедушка Курт, то его отец — длинная, слишком длинная очередь, и единственная надежда заключалась в том, что он получит в подарок то или иное раньше времени — может, с отцом удастся сторговаться? Где он интересно? Маркус огляделся, но отца, конечно же, нигде не было. Вечно, когда он нужен, его нет — вот сейчас, например, чтобы спросить спятившую прабабушку, нельзя ли попасть в зимний сад. Достало иметь такого отца, которого никогда нет рядом. Другие отцы были рядом, только у него, у Маркуса Умницера, был такой говеный отец, которого никогда не было рядом. Засранец.
