Дни убывающего света полностью

Александр расплачивается, обстоятельно убирает кошелек, пока таксист не скрывается из виду. Рядом с «Империалом» стоит небольшой, более скромный отель. Сутки стоят здесь двести песо. Он платит за неделю вперед и получает номер на втором этаже с видом на симпатичную площадь, с кампанилой и пальмами, окруженную зданиями пастельных тонов, в колониальном стиле, как кажется Александру, возможно из-за аркад, в тени которых разместились многочисленные кафе и забегаловки. Но затем его охватили опасения, что шум из забегаловок, особенно из гостиничного ресторана, столы и стулья которого расположились прямиком под его окном, помешают ему ночью спать, и он просит обеих девушек на ресепшене дать ему меньший номер, расположенный подальше. Хотя обе и заверяли его в один голос, с математической серьезностью, что площадь ночью спокойная, но всё же Александр настоял на обмене. Вместо светлого просторного номера с видом на площадь он получает небольшой номер без окон, скудный свет пробивается из щели в стеклоблоке, а воздух — из кондиционера. Возможно, за номер он и переплатил, но сон ему важнее прекрасного вида из окна.

Он обедает в restaurante familiar[39], что бы это ни значило. Официант, мужчина лет двадцати пяти, в нежно голубой рубашке-поло, кладет ему на стол блокнот для заказов, чтобы Александр сам вписал номер выбранного блюда, потом подходит с ним к стойке, где заказ расшифровывается деловитой девушкой и передается двум женщинам, споро готовящим блюда на глазах у всех. Салат из креветок и зелени, который принесли Александру, свеж и прекрасен на вкус, и — несмотря на пеструю клеенчатую скатерть, несмотря на белые пластиковые стулья и распахнутые настежь двери и даже несмотря на неоновые трубы на потолке, включенные при свете дня — ресторан излучает какое-то подобие уюта, что-то домашнее, теплое, что-то такое, что заставляет Александра на секунду замереть, что на мгновение не дает ему глотать. Возможно, всё дело в слаженном деловитом ритме по ту сторону стойки, где обе женщины — одна средних лет, другая совсем древняя — готовят для него рыбу. Возможно, всё дело в едва заметном жесте официанта, который аккуратно пробрался к его столику, удерживая плоскую тарелку с креветочным салатом, поставил ее перед ним, не обмакнув пальцы в соус, ободряюще кивнул ему и положил — чуть ли ни нежно — руку ему на плечо.

Темнота наступила вдруг и почти ровно в шесть. Александр решил прогуляться по ярко освещенному припортовому бульвару. Температура воздуха приемлема, океан овевает его своим дыханием, но и здесь воздух кажется напоен тоской. Александр вдыхает осторожно и неглубоко, чтобы не впустить в свое тело слишком много этой тоски.

На стене у набережной, где бездельничает похожая на шайку подростков группа хорошо вооруженных полицейских, он оборачивается и смотрит на Веракрус, смотрит на него с моря: так вот каким представился город много лет назад — если не принимать во внимание новенький небоскреб прямо на набережной — вновь прибывшим из Европы. Возможно вот так вглядывались они с палубы корабля вглубь припортового бульвара, вглубь страны, которая для многих из них была последней надеждой. Годами — так связывает Александр предысторию с той историей, которую рассказала ему однажды бабушка — годами люди были в бегах, с трудом сбегали из французских лагерей для интернированных, ускользали от надвигающихся на Марсель немецких войск, добывали в изматывающих коридорах инстанций транзитные визы или виды на жительство, неделями или месяцами, без средств к существованию, выжидали в унылом северо-африканском городе, когда же появится корабль, который доставит их третьим классом на ту сторону океана, и после всего этого по прибытии в Веракрус они не имели права сойти на землю, так как не все формальности еще улажены, не все разрешения получены. В такой ситуации у одного из ожидавших не выдержали нервы, и однажды ночью он бросился в воды гавани, чтобы добраться до Мексики вплавь. Мужчина, как рассказывала бабушка, бесследно исчез в воде, больше не вынырнул. Вскоре над местом, где прыгнул мужчина, закружили черные острые плавники, мягко рассекавшие воды.

Когда он вернулся, площадь перед отелем гудела — не так сильно, как он опасался, но всё же настолько, что предпринятая ранее смена номера показалась оправданной. В душном номере без окон ему не осталось ничего другого, как включить кондиционер, который, как только сейчас и выяснилось, был подключен к вентиляционной шахте, выпускающей из себя клубы сигаретного дыма. Кроме того, кондиционер равномерно шипел и Александру понадобилось время, чтобы понять, что именно напоминает ему это шипение, и тогда воспоминания как дежа-вю, охватили его, и Александр включил свет, чтобы убедиться, что он не в больнице.