Леди Элдар ахнула. Серебряная, кружевной работы тиара была украшена лазуритом, бирюзой и хрусталем, а по нижнему краю перезванивались крошечные подвески.
— Ты, должно быть, разорился, — довольно залюбовалась собой в зеркале Латалена, одновременно посматривая на сына.
— Старинная привычка.
— Надо привыкать держать хозяйство и считать расходы! — поучительно пропела женщина, не снимая тиары и не отрываясь от зеркала.
— Нет дохода — нет расхода, Солнце Асуров.
— Возьми, — сунула Латалена сыну один из кошельков, схватив его со столика, — бери, бери, мне стыдно носить эту красоту, если ради нее ты будешь ходить в лохмотьях.
Летящий засмеялся; в чем-чем, а в обносках его не видели; как и большинство юных асуров, Летящий был щеголем, и готов был ходить недоедающим, но нарядным.
— Не ты, так твоя служанка. Я видела, она совершенно непристойно обнажена. Купи ей ткани, и пусть прикроется. Впрочем, она, должно быть, не умеет. Отдашь Занне, она сошьет. Какие камни! Ты сам выбирал?
— Сам. Ты прекраснее зари утра и вечера, мама.
Даже от сына она не могла равнодушно воспринимать такие слова. Латалена оглянулась на Летящего с нежностью и беспокойством.
Ему было двадцать пять. Но он знал, что в ее глазах, хоть и вырос, представал в двух лицах: один был молодой воин, отважный, и, как говорил ей Ревиар, скупо хваля ученика, талантливый. Другой же был ребенок — в возрасте пяти лет, когда его непослушные иссиня-черные волосы были перехвачены пестрой повязкой, а на поясе висел, заткнутый, деревянный меч; и он по-прежнему все еще любил залезать к ней на колени, когда рядом никого не было, и прижиматься к ней, и всегда говорил…
— Мама! — растерянно и смущенно опустил плечи Летящий, — твои слезы для меня чистый яд.
— Что мне делать? Если мое сердце разрывается, — она заставила сына сесть рядом, не снимая его подарок, — одна половина его ждет, что каким-то чудом мы возьмем Элдойр, и ты унаследуешь трон, а другая…
Латалена знала, что такое война, не понаслышке. Теперь ей требовалось отпустить единственного сына на эту войну.
— Старшему отцу придется нелегко, если он задумал пойти на Элдойр, — вздохнул, надеясь утешить мать, Летящий, — для этого у него почти не осталось сил.
— Ты был на востоке. Что там говорят?
— Мы и так на востоке. Нас оттеснили к самому краю обитаемых земель. Если ты о тех племенах, что за Сааб, то нас проклинают все, от детей до стариков. Нет таких денег во всем Поднебесье, чтобы заставить их воевать теперь.
Латалена внимательно следила за лицом сына, определенно надеясь угадать его чувства по отношению к сказанному.
— И что же будет? — спросила она, не дождавшись разгадки. Летящий снова вздохнул.
— Он найдет способ. Если придется заткнуть им рты кровью и золотом, он сделает это. В этот раз он добьется…
И Латалена договорила одними губами: «добьется войны».
========== Кочевники ==========
Ильмар Элдар, известный в Поднебесье по прозванию «Оракул», как-то сказал — и подобострастные писцы поспешили запечатлеть это для потомков: «Любовь существует в нас помимо нашего желания; любовь подобна болезни, одолевающей любую силу, и принадлежит к числу величайших испытаний, посланным душе Богом».
Отчего-то именно это испытание тяжелее всего давалось Гельвину, когда он встречался лицом к лицу с Милой, дочерью Ревиара.
А он встречался к ней лицом к лицу каждый день последние пять лет. Пять лет на него снизу вверх безотрывно смотрели ее пристальные глаза, преданные и влюбленные.
Долго ли мог выносить это без внутреннего ответа мужчина? Сначала это казалось лишь обычным интересом девочки-подростка, но когда Мила стала эскорт-ученицей, иллюзия развеялась в прах. Перед Хмелем Гельвином была молодая, красивая и очаровательная девушка, явно неравнодушная к нему. Будь она проще, все было бы иначе. Но Хмель не знал другой столь же чистой, невинной и благовоспитанной кельхитки. Ревиар, овдовев слишком рано, не имел представления о воспитании детей. Мила росла, зная все об оружии, убийстве и ужасах войн, и ничего не зная об отношениях женщин и мужчин, о делах сердечных, о тайнах сердца.
И от присутствия этой невинной, покорной, им безгранично восхищенной Милы было невыносимо жарко и тесно; Хмель Гельвин цепенел, понимая, что именно он чувствует. «Желание, — тут же шептал обольстительный голос внутри, — запретное желание».
— Чего-то не хватает? — встревоженно дернулась Мила, поднимаясь с пола у низкого столика, — чего же?
Гельвин молча проклял себя: он думал слишком «громко», и девушка, за долгие годы подстроившаяся к нему, смогла пройти по краю сознания и услышать часть мыслей. «Я сам ее учил этому…».
— Я задумался о всяких мелочах; не обращай внимания, — поспешил оправдаться он, и стряхнул оцепенение, — надо было лечь спать раньше вчера.
Он заметил, как заколыхалась розовая вуаль, отброшенная назад; Мила спешно переменила местами приборы на столе и вновь бесшумно опустилась у ног наставника.
