— Все дело — в чистоте, — завел свою волынку заново старший, — вот в большом городе…
Несмотря на познавательность рассказа, Хмель и сам мог перечислить с десяток недостатков житья в большом городе или в диких поселениях Черноземья. Он и сестра прежде Лерне Анси жили в Торденгерте пять лет, а после — в Сургоже, столице Заснеженья и что в горном городе, что в городе охотников и кузнецов, грязь была везде, разве что боролись с нею по-разному.
— Говорят, вы уезжаете, — наконец, задал главный вопрос хозяин, — что, припекло степное солнышко?
— Зимой холодно, летом жарко, это вам не с Алого Древа сласти кушать…
— Да ты накладывай, накладывай, не стесняйся, у нас чужих нет, все под Богом ходим, — слаженно гнусавили волки со всех сторон, от любопытства готовые не есть и даже не пить — но слушать.
— Уходим, — кивнул Фиорен, один из соратников Гельвина, — кто на юг, кто на запад.
— А здесь кто ж останется? Апсы?
— Афсар? Вряд ли. Слишком много племен из наших кочевников. Эти никуда не денутся.
— А на западе Бану…
Бану — огромный народ людей, анклавы племен, — были, конечно, не такими сложными соседями, как волки, но и легким сожительство с ними называть не приходилось.
Уезжая, кочевники кланялись по-волчьему в пол, благодарили хозяев и оставили им, по обычаю севера, тайные подарки под скатертью; когда хозяйка снимет ее для стирки, то непременно обнаружит пять серебряных ногат. Здешние жители умели поддерживать обычаи гостеприимства, и давно уже распрощались с прежним высокомерием.
Но не до конца.
— Бану, — задумчиво протянул Фиорен, вытряхивая на ходу трубку, — как тебе, а, Гельвин? Если в Предгорье и Элдойре тоже бану — куда денемся?
— Потеснятся, — буркнул кто-то сзади, — расплодились, агтин нирам. В провинциях и центре одно людьё.
— И людьё, и зверьё.
— Так их и так, — вздохнул Фиорен, и вновь взглянул на молчавшего Гельвина, — господин благородный, так что ты думаешь?
— Пустое, — ответил, наконец, Хмель, и поторопил жеребца, — поспешим, братья. Темнеет.
Презрение ко всем прочим народам, и даже к собственному, считалось отличительной чертой остроухих народов.
Хмель Гельвин этой черты был лишен. Он был верующим, а Писание — его единственным руководством. Иногда Гельвин особо остро начинал чувствовать собственное отчуждение от остальных по этой причине.
Но он действительно верил. И вера разрывала его сердце, когда он не мог донести ее до сердец остальных.
— Грязные сабяне! — ругались асуры-горцы, — кого не тошнит от их приторных духов и слащавых песенок?
— Поганые стервятники, — зло сплетничали кельхиты об асурах, — спрятались в своих камнях, и носа в нашу степь не кажут…
— Язычники, — говорили о южанах, гихонцах и ругах.
— Заносчивые демоны, — упрекали жителей Загорья.
Хмель Гельвин жил бедно и тяжело еще до того, как стал воином. Несмотря на знатность своего рода, он большую часть жизни провел, отчаянно борясь с нищетой. И в этой жизни все, кого презирали и ненавидели, о ком слагали насмешливые песни и над кем издевались, хоть раз, но представали перед ним в облике друзей.
Последний раз его жизнь висела на волоске, но помог ему северянин, пусть и наемник — и Гельвин лишний раз убедился, что происхождение не гарантирует благородства, так же, как и не предсказывает подлости. наследник древнейшего рода, связанного с правящей династией, он никогда не чувствовал себя лучше, выше или чище других, и друзей выбирал, не глядя на имена, звания и народности родителей.
Ревиар Смелый когда-то оценил его за эти качества. Хмель отправился наниматься в войска, где рады были любым новичкам. Именно там познакомились тогда еще молодой кельхитский всадник Ревиар и бедный дворянин Гельвин. Молодой воевода Ревиар происходил из семьи воителей-кельхитов, бесконечно кочевавших по дорогам степей. Двое мужчин, совершенно различных по рождению, достатку, складу характера, столкнулись в наемных войсках.
— Ты занял мое место, милорд, — сообщил с ужасающей наглостью и прямотой смуглый и темноволосый мужчина Хмелю, и нахмурился, — уступи мне очередь — тут и так зерна маловато будет.
В то время готовность мужчины воевать означала больше трех пудов зерна с полей и иногда какую-нибудь еще скотину. Год выдался неудачным, и в загоне наличествовали три тощие курицы и полуоколевший баран. Хмель Гельвин, всегда старающийся оставаться вежливым и невозмутимым, не сдержался и впервые за долгое время сцепился с другим воином.
— Мое место в дружине всадника стоит дорого, и у меня семья, — спокойно ответствовал он, — так что тебе придется встать позади меня, и довольствоваться курятинкой на ужин.
— Чем мне ужинать, говоришь? Твоими ахель шакал полакомится, гольба городская. Давай, келе агтуин отсюда! — немедленно начал наступать на него Ревиар.
Однако Гельвин не сдвинулся с места. Спустя пару минут молодые воины сцепились в ожесточенной схватке под звонкое и пронзительное улюлюканье окружающих. А через три дня — после того, как они отбыли обязательное наказание за нарушение порядка и работали вместе на выгребных ямах и попали затем вдвоем в отряд всадников — это были уже лучшие друзья.
