Ревиар Смелый был старше Латалены на несколько лет. На глазах полководца прошло детство ее сына, которого он сам учил военному мастерству. Даже у него, стойкого и отважного мужчины, мысли превращались в вялый и тягучий комок, стоило леди Элдар взглянуть ему в глаза. И эта баснословная власть ее глаз — это тоже была правда; точно такая же, как и ее мелодичный глубокий голос, проникающий в самую душу и способный любого подчинить своей воле.
Справедливости ради надо признать, что Латалену считали ведьмой, потому что каждый попадал под страшные чары ее глаз и не знал, радоваться или печалиться, если встретился лицом к лицу с леди Элдар.
— Ты слышишь меня? в каком состоянии твои дружины?
— В том же, в каком были три года назад. Обветшали шатры.
Они встали у окна. Ревиар краем глаза следил за княгиней Элдойра, улыбаясь про себя своим мыслям.
Каждый раз, когда Латалена Элдар вставала к окну — хотя в пустой, голой степи особо не на что было любоваться — Ревиар вспоминал ее, еще совсем юную, с ребенком на руках — точно так же застывшую в проеме шатра, в дешевом оливковом покрывале, какое носят беднячки из кочевых семей.
И ни одной служанки. Тогда как теперь их минимум было три — застывших, как немые изваяния, чуть поодаль за креслом леди. Как, впрочем, и те молодые эскорт-ученики и оруженосцы, которые всегда сопровождали его.
И сейчас, когда войска набрались сил, когда отдалился призрак голодной смерти, холеры, когда закончились дни бесконечного позора и бегства… полководец Ревиар Смелый не хотел уходить. Он точно знал, что всему свое время, и время забытья закончилось, закончилось уже давно. Предчувствие перемен душило его изнутри. Как и понимание того, что родные степи — не ограниченные указателями и верстовыми столбами, названиями и строениями — придется оставить.
— Мы так много потеряли, — прошелестел едва слышный ее голос, — и все же что-то и приобрели.
Их мысли всегда двигались в одном направлении, как река, наполняющая одно и то же русло. Поководец прикрыл глаза в знак согласия.
— Как так вышло? — спросила она, поворачиваясь к нему и хмурясь, — как получилось, что, имея на нашей стороне тебя, Гвенедора, Ами Ситара… Эттиэля — как это вообще возможно, что у нас не осталось и трети земель?
Ревиар Смелый промолчал. Даже острое зрение асурийки не смогло бы уловить легкого движения его ресниц и того, как он сглотнул. Она задавала вопрос — и оба знали ответ.
— Пришло время все изменить, миледи. Что решит госпожа? — завершая аудиенцию, спросил полководец.
— А ты? — она пожала плечами намеренно медлительно, прищурив глаза. Ревиар Смелый улыбнулся широко и ясно.
— Я? Если бы я был правителем… — за одно произнесение этой фразы в прошлом иного могли бы и повесить, и дерзость не осталась незамеченной: Прекраснейшая улыбнулась, — если бы решение зависело от меня, как от старшего полководца или даже князя… я бы вернулся на запад и отбил Сальбунию у южан, и занял бы с войсками Элдойр.
— А ты можешь это сделать?
Вопрос был произнесен совершенно будничным голосом, словно Прекраснейшая безмерно скучала. Ревиар дождался, пока она закроет лицо вуалью — чтобы не отводить взгляда от ее глаз.
— Да. Смогу.
…Ревиар Смелый был не только отважен, но еще и очень, очень умен. Он не обманывался показным равнодушием Латалены.
***
Полководец оказался прав: весь день Латалена с нетерпением ждала возвращения своего сына с восточных границ и высматривала его в окно со второго этажа резиденции.
Это долгое ожидание повторялось в третий раз. В предыдущих выездах Летящий не был ранен, уже на первом заслужив похвалу командира и даже заработав награду — не больше, чем остальные юноши отряда.
Единственное доступное всем и каждому равенство приходило в Поднебесье только вместе с оружием. Для кого-то это был путь наверх, для кого-то — наоборот.
— Бейн! Арги! Бейн! — крикнул кто-то на ружском снизу, и Латалена, знавшая все военные термины всех степных наречий, метнулась к окну, придерживая вуаль рукой. Она не смогла сдержать улыбку.
— Госпожа! — окликнула ее служанка, и Латалена немедленно пришла в чувство.
— Мой сын едет. Ставьте на стол. Я хочу переменить платье. Сейчас.
Она никогда прежде с такой скоростью не стаскивала с рук браслеты, а с ног — шаровары, которые, подобно кочевницам, привыкла носить под длинными юбками платьев.
Платье «хинт», которое она носила почти все время, меняя лишь покрывала, она никогда не снимала, прежде чем не убеждалась, что ее сын возвращается в полном здравии. Вот и сейчас Латалена спешила совершить ритуальное омовение, и украситься к приходу своего сына. Он же, конечно, заранее знал, что мать готовится к встрече с торжественностью. К тому же, Летящий еще надеялся, что каким-то чудом синяки на его загорелом лице станут менее заметны за те полчаса, что он проведет на улице перед домом.
Девушки запели песни, почти втащили Летящего внутрь дома, к внутреннему двору, где уже ждала его мать, изнывающая от нетерпения, но, тем не менее, нарядная и величаво торжественная.
— Мама, — и Летящий обнял Латалену, забыв обо всем.
