Привычное безмолвие и неподвижность покорной ученицы не мешали Хмелю. Он привык к присутствию Милы; перейдя от звания последовательницы к почетному полувоинскому статусу эскорт-ученицы, она сохранила и преумножила привычки, прививаемые в Школе Воинов. Хмель Гельвин замечал, что большинство учеников, воспитанных далеко от Элдойра, лишены присущего их сословию высокомерия. Он видел, что они стараются во всем следовать идеалам далекого времени, известного лишь по книгам и Писанию.
Идеалом же ученицы было безмолвие и самообладание. Иногда Гельвин сильно страдал от тишины в обществе Милы; но чаще он смирялся с тем, что это являлось частью послушания и уже почти стало частью ее природы.
Ведь хорошему воину следовало освоить очень точную мысленную беседу; впрочем, большинство до этого не доживало, и мало кто имел возможность посвятить себя развитию духовных способностей.
Возможно, когда-то чувствовать Силу или даже управлять ею могли многие, но теперь даже осколки знания были утеряны.
— Мы деградируем, — высказался Гельвин в пустоту, глядя на огонь и напрасно пытаясь пробудить в себе аппетит, — еще несколько лет в степи…
— Неужели наша культура не способна развиваться здесь? Только в городах? — на границах сознания девушки Гельвин ощутил пляшущий огонек беспокойства и сомнений.
И он понимал, почему; Мила все же была кельхиткой, и Черноземье — ее родиной.
— Я не знаю, — честно ответил Гельвин, — моя сестра бы выдала тебе лекцию, — Мила улыбнулась, представив себе лицо леди Гелар, — да и поверь мне, Мила… я надеялся, что ты никогда не увидишь этой войны. Война разочарует тебя в нашем народе. Лишит лояльности к трону…
— Что, Учитель? — взволновалась девушка. Хмель пожал плечами:
— Слово «культура» хорошо смотрится в ученых книгах, но когда дело доходит до крови, Элдойр не лучше, а хуже любого другого сборища, бряцающего оружием.
— Но это должно быть не так.
— Должно. И все же мы имеем то, что имеем. Нет, не думай, что я отговариваю тебя… у тебя еще есть три месяца, чтобы принять решение, и они будут таковы, что переубедят тебя лучше.
— Но если не переубедят? — как и всегда, Мила умела быть настойчивой и упрямой. Гельвин вздохнул, отворачиваясь.
«Злюсь на собственную ученицу за то, что она хороша, и хочет быть воином».
— Тогда я рекомендую тебя, как лучшую, что у меня были, и…
«Злюсь на нее за то, что она не всегда будет со мной. Беспокоюсь, какой она покажет себя там, с остальными».
— Рекомендуешь меня, даже если отец будет возражать? — а оба знали, что Ревиар непременно будет.
— Конечно. И он это понимает.
И Гельвин отвернулся, смаргивая особое волнение. «Злюсь. Переживаю. Не хочу отдавать ее. И оставить не могу».
Откуда-то с селения донесся вечерний призыв на молитву — начинался закат. Хмель поднялся: он должен был поспешить к ученикам-последователям, живущим при Храме и дожидавшимся Наставника для молений.
— Передай отцу карты. Доброй тебе ночи, Мила.
Через мгновение на ее лицо бесшумно опустилась прозрачная розовая вуаль.
Хмель вышел из дома своей ученицы и медленно пошел на восток, к далекому храму. Еще лишь повернувшись в сторону востока, он поднес к носу ладонь, в которой держал вуаль. «Ревность, — думал мужчина, вдыхая ее запах, — когда я думаю, что она будет принадлежать кому-то, кроме меня, я ревную. Не самые хорошие желания — грезы об ученице». И словно назло, чем больше он старался о Миле не думать, тем больше он о ней думал.
Он мог представить ее в любой позе, с любым выражением лица. Перед его мысленным взором она представала живой и прекрасной. Гельвин разрешил себе мысли, но строго запретил любое сближение, хотя неизменное влечение не ослабевало, а лишь усиливалось.
В траве искрились миллионы росинок, над головой сверкали ярче обычного звезды. Не было тумана, и все было видно на полверсты вокруг. Было тихо, только ветер тихо шумел после грозы. А сама гроза ушла, и теперь погромыхивала вдали, но на небе не было ни облаков, ни молний. И только где-то вдалеке шумели еще штормовые тучи. Наставник расправил капюшон плаща; ему стало понятно, что буря всего лишь дала отсрочку, и нагрянет, — рано ли, поздно ли, но неминуемо.
В отчаянной попытке не допустить голода, решено было попытаться купить зерно у Афсар. Обширно расселившееся племя, себя называвшее «афсы», соседствовало с кочевыми племенами Черноземья с востока. Нейтралитет между соседями был шатким и обычно долго не длился.
Афсы красили свою бледную кожу в зеленый цвет, волосы никогда не расчесывали и считали тех, кто это делает, неразумными варварами, недалеко ушедшими от зверей. Сами себя афсы считали развитым народом. Народ этот, большинству прочих враждебный, обитал на востоке, делился на племена и рода. Между ними не стихали войны.
