Я человек неконфликтный. В моей душе не осталось того, что можно поджечь одной спичкой, а потом наблюдать, как все вокруг пожирает огонь. Вместо убранных полей — непроходимые болота. В этих топях я прячу людей, страхи и ненависть. Окружающих это не задевает.
Не должно было задевать.
Лева, будто умелый манипулятор, свою правду транслирует тем, кто знал его при жизни и после смерти рядом остался. На фоне уверенного, жизнью потрепанного мужика я выгляжу как дрожащая овечка. Должен был бежать от стаи волков, а испугался собственного пастуха…
Мне даже разговаривать с ним не хочется. Хочется ударить, проверить, может ли ожившее в стенах дома снова умереть и на этот раз упокоиться навсегда.
Тело инстинктивно подается вперед, но Рыжий каждый раз меня останавливает. Кириллу от раздора в доме дурно. С закрытыми глазами он потирает виски, пока я готовлюсь вцепиться зубами в чужую длинную шею.
Я человек неконфликтный, но иногда в жизни все идет не по плану.
— Супер. Поговорили. Расходимся. — Рыжий берет меня за плечи, подталкивает в сторону лестницы, а Кирилла оставляет с Левой.
Когда я, сопротивляясь, оборачиваюсь, Миша всем видом показывает, что поговорить надо с глазу на глаз. Произносит беззвучно: шагай, — и я нехотя слушаюсь.
Мы поднимаемся на чердак, где из свидетелей только коробки, пыль с пауками да изредка пробегающие мыши. Рыжий крышку люка закрывает, выдыхает и смотрит на меня.
— Он врет, — заявляю сразу, пока Миша не начал оправдывать своего глубоко и совершенно неясно чем травмированного родственника. Они не родня даже!
— Эй, — одергивает Рыжий, я извиняюсь и виновато замолкаю. — Я знаю, что он врет. Я тут мысли всех читать могу, только в его голове несколько голосов. Фоновая каша, набор букв, а не мысли, понимаешь?
— Нет. Я ни черта не понимаю. Не знаю, как работают ваши способности.
— Когда ты думаешь, я слышу только тебя. Как будто ты вслух произносишь. То же самое с Кириллом, но его слышно тише. А с Левой… там кавардак. Там хор: кто-то кричит, кто-то плачет, кто-то орет от счастья. Его собственного голоса в этой какофонии как будто нет. — Рыжий бессильно руками разводит.
Не хотел бы я такой набор в своей голове. Себя любимого хватает до степени «хоть стой, хоть падай».
— Если он с Дачей связан, это могут быть ее голоса?
Рыжий задумывается.
— Я не знаю. Даже если так, он никогда не признается.
— Почему? Это больше не его бремя, не его вина. Ничего из того, что здесь происходит, не относится к нему напрямую. Что с ним не так?
Миша молчит, не зная, как ответить правильно, а я прекрасно понимаю, что никакого правильного или безопасного ответа не существует. Общение с Левой для меня — как игра в сапера. Ошибешься одним вопросом или словом — на пузатом экране сразу вылезет куча мин. Лева не дает никаких подсказок, никак не сигнализирует о наличии поблизости триггера. Мне нужны ответы, советы и лазейки. Нужны, чтобы понимать и выживать тут среди давно мертвых.
Рыжий вздыхает, сбивая меня с мысли. Его виноватая рожа заставляет заткнуться даже мой внутренний голос.
— Прости. Мы попробуем его разговорить… Хоть что-нибудь полезное сделаем.
— Вы и не обязаны.
Вот так легко до меня доходит самая простая истина в сложившейся ситуации. Никто из них не обязан мне помогать, говорить со мной и защищать. Я могу спрашивать, но отвечать на мои вопросы или нет — это их выбор.
Выбор Левы — молчать. С каждым новым днем в его компании это становится все очевиднее. Стоит ли мне обижаться? Нет, хотя очень хочется. Как взрослый человек, я должен полагаться на себя, на свою голову и свои знания. Пусть они скудные, а подводных камней — и осталось куда больше, это только моя проблема.
— Малой… ты мне давно не чужой человек. Я за тебя головой отвечаю, как старший. Веришь?
— Верю.
Рыжий мизинец протягивает, и я улыбаюсь.
— Серьезно? Клятва на мизинцах?
— Чтобы больше не смел во мне сомневаться.
— Ладно. — Я соглашаюсь, но с небольшим условием. — Обещай, что перестанешь недоговаривать.
Выражение лица у Рыжего меняется. Становится чуть разочарованным, что ли, будто он слегка в смятении. Я уже свои слова обратно забрать хочу. К черту всю эту правду, длинные рассказы о прошлом и расставление точек над буквами. Только сказать ничего не успеваю: Миша за мой мизинец цепляется своим.
Один в поле не воин, а самоубийца.
Как иронично, что этот союз сопротивления состоит из висельника и будущего трупа.
— Как легко ты на себе крест ставишь.
— Да. Могильный.
Он меня по голове треплет, как непослушную собаку, которую отлупить хочется за то, что любимые тапки сожрала, но новая школа кинологов советует не применять к животному насилия. Животное этого не поймет, а хозяин лишится еще одной пары тапок. Если доверия хочется, то запугивать не имеет смысла: кнут здесь не сработает, нужно использовать пряник. Желательно тульский, несколько месяцев пролежавший в шкафу.
— Откуда у тебя эта дедовская привычка? — спрашиваю и поправляю выжженные блондом волосы, которые сыплются с меня каждый раз, когда Рыжий касается моей головы своей огромной лапой.
