— Потому что ты противный. Я тебя так нейтрализую. — На моем лице вопрос немой. — Хорошо, объясню, раз тебе интересно. Ты плывешь каждый раз, когда тебя врасплох застают. Нарушение, как ты выражаешься, твоих личных границ для меня — гарантия твоей настоящей реакции, а не той, которую ты выдаешь осмысленно.
Задумываюсь на секунду, а Рыжий тут же добавляет:
— Ну, ты не успеваешь состроить из себя черт пойми что.
Пока я это наблюдение перевариваю, он открывает для меня чердак и, отсалютовав, исчезает в тот же миг.
После этого я перестаю соображать. В голове — ни одной мысли, зрение расфокусируется. Первое, о чем думаю, — как же тут темно, а второе — что это совершенно не мешает. Глаза быстро привыкают к мраку, а тусклый свет луны из пыльного окна освещает все, что нужно. Четкие контуры и полная ясность взгляда — это все равно не моя тема.
Под этим лунным светом внутри распускается поганое желание забыться. По-хорошему, остановить бы все процессы и перезагрузить систему — но людей, к сожалению, сбросить до заводских настроек невозможно. Кроме тех, кто из жизненной мясорубки выходит еле живым, а потом пытается на больничной койке научиться самостоятельно, без аппаратов, дышать, жевать и глотать. Вот вам и принудительное завершение работы во всей красе.
Подо мной шуршат пакеты с вещами. Я на них, как на троне, сижу — такой же король абсолютного ничего. Властитель пыли и собственного уныния. Просто мерзость, до чего же я могу быть жалок и как сильно люблю себя жалеть.
С этим пора завязывать.
Собираюсь с мыслями и только тогда спускаюсь, не в силах больше терпеть голод. В гостиной натыкаюсь на картину в стиле гротеск. Лева, как обухом по голове прибитый, сидит на диване, а Рыжий с Кириллом стоят неподвижно напротив и смотрят на него будто с опаской.
Перевожу взгляд на них, потом на Леву, потом снова на них.
— Ему плохо, что ли?
За последние пару дней впервые вижу Леву в таком отстраненном состоянии. Да и Рыжего с Кириллом такими перепуганными — тоже.
— Не совсем, — тихо отвечает Рыжий. — Он скорее не в себе. Метафорически или буквально, мы пока не поняли.
— В него типа демон вселился? — уточняю я, но Кириллу мой вопрос не нравится.
— Это не смешно.
— Да тут никто и не шутит. Я серьезно спрашиваю. Перекрестить пробовали? Шипит?
Рыжий бьет меня по плечу, когда я ближе к ним подхожу.
— Перегибаешь.
Я извиняюсь, хотя если фильмам верить, то способ рабочий. «Отче наш» под биточек зачитать и устроить аквадискотеку со святой водой. Того и гляди бесовщина вся выйдет и чужие голоса замолкнут. Вера исцеляет не только душу, но и тело.
Лева поднимает голову, мы втроем синхронно прижимаемся к стене, выжидаем молча. Гостиная оказывается большой, поэтому со своего места я ни хрена не вижу, что Левино лицо выражает. Щурюсь, пытаюсь разглядеть; в этот момент он встает и уходит наверх. Совершенно молча, не обращая на нас никакого внимания.
— Кроме шуток, что случилось? — спрашиваю шепотом.
— Если скажу, что он по потолку ползал и проклинал нас, ты поверишь? — так же шепотом отвечает Рыжий. Теперь я даю ему тычка, обозначая, что ответ меня не устраивает.
— Если честно, то я в любую хрень поверю. В эту тоже.
— Да хватит вам! — возмущенным шепотом одергивает нас Кирилл.
Лева возвращается, и я вжимаюсь в стену. Миша тоже отступает и заслоняет меня плечом, Кирилл же не двигается с места, будто не успевает среагировать. Лева протягивает мне мои очки, которые все это время валялись где-то в спальне.
Рыжий оглядывается, кивает: мол, давай, бери. Я забираю очки, надеваю и зажмуриваюсь: глаза режет от того, каким четким становится мир. Пока я привыкаю к выкрученной на максимум резкости, Лева все так же стоит напротив. Его лицо ничего не выражает, и это жутко. Единственное, что изменилось, — слева появилось красное пятно под скулой, там, куда пришелся мой удар.
— Спасибо.
Он рот открывает, чтобы что-то сказать в ответ на мою благодарность, но тут же захлопывает и, морщась, закрывает глаза. Рыжий делает к нему шаг, полностью прячет меня за спину, а Кирилл занимает позу для перехвата. Мы будто к побегу готовимся, хотя я, вообще-то, готовился к ужину.
Лева руку поднимает, жестом просит подождать, мол, сейчас отпустит, но морщится еще сильнее. Этот с виду болевой спазм вызывает у него нервную улыбку.
— Перестань, — тихо говорит Лева, и я не понимаю, к кому он обращается, пока он сам не поясняет: — Миш, чем сильнее ты стараешься, тем громче фоновый шум. Хватит.
— Я это не контролирую.
— Контролируешь, хватит врать!
Лицо Левы искажается от злости, становится уродливой маской. Бледная кожа краснеет, на лбу и шее выступают вены. Он крепко сжимает челюсть, но напряжение в руках не дает сжаться кулакам. Рыжий в этот момент даже не моргает. Он безмятежен, как айсберг в океане. Он прекрасно знает, что ему достаточно просто плыть по течению, чтобы топить корабли. Где был этот его самоконтроль, когда они впервые встретились?
— Тебе нужно отдохнуть, Лев. Нам всем. — Рыжий касается его плеча. — Я сосредоточусь на ком-нибудь другом, хорошо?
