На ее лице невозмутимое спокойствие, тогда как на моем — паника. Валя смотрит на меня с презрением и ничем его не маскирует. Ее взгляд тяжелый и к полу меня жмет, будто она управляет гравитацией в этой комнате. На ней анорак Рыжего, который от времени выцвел и растянулся. Про таких говорят: маленькая, хрупкая, но я бы про нее сказал: сука. Холодная, бессердечная и самоуверенная.
Она олимпийку Левы из моих рук забирает и по трем белым полоскам, что от крови стали красными, пальцами проводит.
— Не его я сломать хотела, но ты крепче оказался… Жаль. — Она олимпос комкает в руках, замахивается, чтобы зашвырнуть в толпу, но я перехватить успеваю. Ловлю за рукав в последний момент.
— Монолог главного злодея будет? — Я спокойствие сохранить пытаюсь, а у самого руки трясутся, пока олимпийку на весу сворачиваю. Меня какие-то чувства переполняют, только я им определения дать не могу.
— Нет, — отвечает она твердо и коротко.
— Что ты тут делаешь? — спрашиваю так, будто мы случайно встретились в одной очереди за рафом на кокосовом. Это стоит мне немалых усилий, но, похоже, обмануть у меня получается только себя. У Вали мой вопрос вызывает смешок.
— Пришла с ними попрощаться. Еще тупые вопросы будут?
— Да, много. Целый список есть.
— Выкинь его тогда.
— Ты просто квинтэссенция всего самого дерьмового от своих родителей.
Когда она поворачивается в мою сторону, мне резко хочется забрать свои слова обратно. Валя смотрит так, как будто сейчас нож под ребра воткнет и пойдет по своим делам дальше, пока я тут на полу буду богу душу отдавать. С б
— Ты меня не знаешь, чтобы так говорить…
— И слава богу, мать. Приколы эти твои за гранью. Может, к психологу сходишь? Но сначала, — я сую ей в лицо Левину олимпийку, но не отдаю, — деда верни.
— Не могу понять, ты идиот или прикидываешься?
— Идиот. Где дед?
— Мертв.
— Мертвое умереть не может. Куда ты его дела?
Она улыбается как отбитая, мне от этого не по себе, но пускать ее дальше я не хочу. Не должно ее здесь быть.
— Потанцуем? — приглашает она и за руку меня хватает.
Я среагировать не успеваю и не вырываюсь, потому что толпа перед ней расступается, как вода перед Моисеем. У меня мозг включается лишь в тот момент, когда ее пальцы отпускают мое запястье и толпа смыкается. Я ощущаю на себе то же, что могли бы ощутить манекены, на которых проводят краш-тесты.
Лобовое столкновение на скорости больше ста километров в час.
Переворот автомобиля при вылете с трассы.
Удар спереди и сзади, превращающий металл в блин, а человека — в суповой набор.
Боковой удар.
От боли уже дышать невозможно. Я крепко зажмуренные глаза открываю и вижу, как ко мне тянутся десятки рук. Кажется, что отбитое ногами мясо сейчас разорвут, но они обнимают меня и утягивают глубоко. Под пол, под землю, на самое дно.
Тут поразительно спокойно, над головой звездное небо, но почувствовать что-то большее мешают боль и вода, затекающая в уши. Еще кровь из ноздрей. Если у меня шанс вернуться будет, как у других, я сам себе обещаю, что голову ей отгрызу, и неважно, сколько времени это займет и сколько зубов я потеряю, хрустя шейными позвонками.
Краем глаза замечаю Леву. Он руку мою берет, но я этого не чувствую. Не слышу, что он говорит, по губам читать не умею. Это останется для меня посмертной загадкой.
По сути, на Даче умирать не страшно. Безусловно, больно, даже тупо как-то, но совсем не страшно…
Совсем не…
Я от крика своего глохну, на пол сваливаюсь и в ковер утыкаюсь рожей.
Меня от боли корчит. От эмоций, которые нельзя выплеснуть. От всего, что на тот короткий миг замуровалось в мое переломанном теле и не находило выхода, металось по нейронным связям от одного отдела мозга к другому.
На мои вопли сбегаются, разогнуть пытаются, но я упрямо сворачиваюсь обратно. Меня засыпают вопросами, и ни на один я не даю ответа.
Кажется, проходит бесконечное количество времени, прежде чем начинает отпускать. Скручивало резко, навалилось все и сразу, а уходит теперь постепенно. Сначала по одной сваливают эмоции. Неторопливо собираются, прощаются и вальяжно шагают к выходу. С болью мы сидим дольше всех. Тут вам и физическая, и моральная… Близняшки, которые мучают до конца. Они не чувствуют вины, а когда обещают вернуться, меня снова бросает в холодный пот.
Вздрагиваю, и навалившийся сверху Кирилл крепче меня обхватывает. Если его эмпатия и работает, то словами не получится описать наш совместно пережитый опыт.
Через какое-то время разгибаю себя сам. Сажусь на ковер, который до этого впитывал все мои сопли и слюни, и по лицам понимаю, что мне нужно с чего-то начать рассказ, но не могу найти ни одного подходящего слова.
