Сказанное мной не заставляет его пошевелиться. Ни один мускул не дергается. Создается ощущение, что он не дышит.
Даже когда включается музыка и зажигается свет, он никак не реагирует. Я же вздрагиваю, такого поворота не ожидая.
На ноги поднимаюсь быстрее, чем мне бы хотелось. Готовлюсь к тому, что толпа потянется на танцпол из разных углов, и это автоматически расширит гостиную до неплохого такого клуба с вместительностью минимум две сотни человек.
Лева руку резко вытягивает, указывая на входную дверь, и я от него шаг назад делаю. Мне эта дверь до звезды, если честно. Ее сейчас только Денис открыть может, а учитывая, кого мы совсем недавно на улицу выкинули, особого желания впускать незваных гостей у меня нет. Если ему паучка жалко стало, пусть его собой кормит и предупреждает об этом заранее.
— Твоя зверушка? — спрашиваю, на ответ не надеясь, но Лева голову вбок склоняет.
Если бы у него сейчас шея хрустнула, клянусь, я бы бросился наверх со всех ног и заорал во все горло. Но за музыкой ничего не слышно, а само движение было плавным и неестественным. Люди так не двигаются.
То, что с Левой снова не все окей, без дополнительных вопросов понятно. Только в прошлый раз в его странном поведении Дача была виновата, а что с ним сейчас происходит, неизвестно. Как назло, рядом никого. Ни ребят, ни Дачи.
К двери подхожу и берусь за ручку с полной уверенностью, что она мне не поддастся. Но дверь распахивается, и меня прохладным воздухом обдает, а потом толпой сносит, как горной речкой после дождя. Этот поток меня зажевывает, и пока Лева стоит неподвижно, я стараюсь удержаться на плаву. Если меня к полу придавит, если все эти ноги по мне пройдут, то я стану самой нежной отбивной, которую только могут подать в мишленовском ресторане. Я буду во рту таять и в брюхе перевариваться незаметно.
Толпе в этот момент я оказываюсь не нужен. Она сносит меня, съедает у лестницы и отрыгивает у противоположной стены. Игровая зона негласно делится на две части. На одном берегу я, на другом — все остальные.
Перед тем как дверь снова закрывается, вижу, что народ бежит со второго этажа и через другую дверь, что ведет во двор. Меня это удивляет. При мне такого еще не было. Я о таком ни от кого не слышал, и, судя по ошалевшим знакомым лицам, которые появляются на лестнице, удивлен не я один.
Кирилл говорит что-то, но я его не слышу. Его полностью заглушает музыка. Такого тоже никогда не было. Раньше даже голос повышать не приходилось, а теперь я всеми силами пытаюсь дать понять, что мне ни хрена не слышно. Связь у Кира с Дэном тоже нарушена. Они друг к другу тянутся, гнутся и одно ухо закрывают, чтобы разобрать сказанное.
Эта тусовка полностью вышла из-под контроля. Какой бы раньше она ни была, сейчас мутирует в процессе. Я знал, чего ждать, если в гущу событий кинуться, и видел тропки, по которым можно пройти сквозь эту чащу безопасно. Сейчас будто ни сантиметра свободного пространства, а значит, гуща, она же центр, — везде.
Залезешь — сдохнешь.
О Леве, который с места не двигался, пока меня с ног снести пытались, я забыл. Мысль о том, что его старые призрачные кости уже хрустят у кого-то под кроссовками, загоняет меня в одинокое кресло в углу. Пока вдоль стены полз, в меня впечатались дважды, и один раз в эту стену прямо перед моим носом кто-то влетел. От его головы на светлой стене остался кровавый след. Чужое лицо, что лишь на секунду увидеть получилось, мягко сказать, было обезумевшим, но таким счастливым…
Поднявшись над танцующими как в последний раз гостями, принимаюсь искать глазами Леву. Мне хочется найти неподвижную высокую фигуру в олимпийке с огромными буквами на спине — нерушимую скалу с маяком, но ничего и близко похожего в этом океане человеческих тел не наблюдается.
От попытки всмотреться, разглядеть и различить при постоянно меняющемся тусклом освещении начинают болеть не только глаза, но и голова. Я устал анализировать, и мой мозг принимается додумывать то, что не подвластно моему стремительно ухудшающемуся зрению. Система под названием «Марк» в максимальном перегрузе, а это только начало.
С кресла слезаю и будто на дно опускаюсь. Здесь темно, душно, со всех сторон давит. Слева стена, справа толпа, от которой отскакивают инертные частицы в виде отдельных людей. Они бьются друг об друга и обо все подряд и беспорядочно перемещаются. Из этого хаоса рано или поздно должен родиться порядок. Так заверяют законы термодинамики и вселенной и Ницше. Нужно лишь дожить.
Вдоль стены, пока не пришибло, пробираюсь на темную кухню и сразу же спотыкаюсь. Ноги путаются, но мне удается удержать равновесие, чтобы на пол не улететь. Разворачиваюсь, на пол смотрю и в отблесках света вижу Левин олимпос. С пола его поднимаю, ничего не понимая, и в руках верчу.
— Рано или поздно все это закончится, — звучит из темноты голос, и пока его хозяйка сама на свет не выходит, не узнаю, чей он.
