– Ну-ка… – заволновался старичок. – Вот чего! Поедем-ка мы в одно место. Ах, Ваня!.. Устаю, дружок, так устаю – боюсь, упаду когда-нибудь и не встану. Не от напряжения упаду, заметь, – от мыслей.
Тут вошла секретарша Милка. С бумагой.
– Сообщают: вулкан «Дзидра» готов к извержению, – доложила она.
– Ага! – воскликнул старичок и пробежался по кабинету. – Что? Толчки?
– Толчки. Температура в кратере… Гул.
– Пойдем от аналогии с беременной женщиной, – подстегнул свои мысли старичок. – Толчки… Есть толчки? Есть. Температура в кратере… Общая возбудимость беременной женщины, болтливость ее – это не что иное, как температура в кратере. Есть? Гул, гул… – Старичок осадил мысли, нацелился пальцем в Милку. – А что такое гул?
Милка не знала.
– Что такое гул? – Старичок нацелился в Ивана.
– Гул?.. – Иван засмеялся. – Это смотря какой гул… Допустим, гул сделает Илья Муромец – это одно, а сделает гул Бедная Лиза – это…
– Вульгартеория, – прервал старичок Ивана. – Гул – это сотрясение воздуха.
– А знаешь, как от Ильи сотрясается! – воскликнул Иван. – Стекла дребезжат!
– Распушу! – рявкнул старичок. Иван смолк. – Гул – это не только механическое сотрясение, это также… утробное. Есть гул, который человеческое ухо не может воспринять…
– Ухо-то не может воспринять, а… – не утерпел опять Иван, но старичок вперил в него строгий взор:
– Ну что тебя – распушить?
– Не надо, – попросил Иван, – больше не буду.
– Продолжим. Все три признака великой аналогии – налицо. Резюме? Резюме: пускай извергается. – Старичок выстрелил пальчиком в секретаршу: – Так и запишите.
Секретарша Милка так и записала. И ушла.
– Устаю, Ваня, дружок, – продолжал старичок свою тему, как если бы он и не прерывался. – Так устаю, что иногда кажется: всё!., больше не смогу наложить ни одной резолюции. Нет, наступает момент – и опять накладываю. По семьсот, по восемьсот резолюций в сутки. Вот и захочется иной раз… – Старичок тонко, блудливо засмеялся. – Захочется иной раз пощипать… травки пощипать, ягодки… черт-те что!.. И, знаешь ли, принимаю решение… восемьсот первое: перекур! Есть тут одна такая… царевна Несмеяна, вот мы счас и нагрянем к ней.
Опять вошла секретарша Милка.
– Сиамский кот Тишка прыгнул с восьмого этажа.
– Разбился?
– Разбился.
Старичок подумал…
– Запишите, – велел он. – Кот Тимофей не утерпел.
– Всё? – спросила секретарша.
– Всё. Какая по счету резолюция на сегодня?
– Семьсот сорок восьмая.
– Перекур.
Секретарша Милка кивнула головой. И вышла.
– К царевне, дружок! – воскликнул освобожденный Мудрец. – Сейчас мы ее рассмешим! Мы ее распотешим, Ваня. Грех, грех, конечно, грех… А?
– Я ничего. До третьих петухов-то успеем? Мне еще идти сколько.
– Успеем! Грех, говоришь? Конечно, конечно, грех. Не положено, да? Грех, да?
– Я не про тот грех… Чертей, мол, в монастырь пустили – вот грех-то.
Старичок значительно подумал.
– Чертей-то?.. Да, – сказал он непонятно. – Все не так просто, дружок, все, милый мой, очень и очень непросто. А кот-то… а? Сиамский-то. С восьмого этажа! Поехали!
Несмеяна тихо зверела от скуки.
Сперва она лежала просто так… Лежала, лежала и взвыла.
– Повешусь! – заявила она.
Были тут еще какие-то молодые люди, парни и девушки. Им тоже было скучно. Лежали в купальных костюмах среди фикусов под кварцевыми лампами – загорали. И всем было страшно скучно.
– Повешу-усь! – закричала Несмеяна. – Не могу больше!
Молодые люди выключили транзисторы.
– Ну, пусть, – сказал один. – А что?
– Принеси веревку, – попросили его.
Этот, которого попросили, полежал, полежал… Сел.
– А потом – стремянку? – сказал он. – А потом – крюк искать? Я лучше пойду ей по морде дам.
– Не надо, – сказали. – Пусть вешается, – может, интересно будет.
Одна девица встала и принесла веревку. А парень принес стремянку и поставил ее под крюк, на котором висела люстра.
– Люстру сними пока, – посоветовали.
– Сам снимай! – огрызнулся парень.
Тогда тот, который посоветовал снять люстру, встал и полез на стремянку – снимать люстру. Мало-помалу задвигались… Дело появилось.
– Веревку-то надо намылить.
– Да, веревку намыливают… Где мыло?
Пошли искать мыло.
– Есть мыло?
– Хозяйственное… Ничего?
– Какая разница! Держи веревку. Не оборвется?
– Сколько в тебе, Алка? (Алка – это и есть Несмеяна.) Сколько весишь?
– Восемьдесят.
– Выдержит. Намыливай.
Намылили веревку, сделали петлю, привязали конец к крюку. Слезли со стремянки…
– Давай, Алка.
Алка-Несмеяна вяло поднялась… Зевнула и полезла на стремянку. Влезла…
– Скажи последнее слово, – попросил кто-то.
– Ой, только не надо! – запротестовали все остальные.
– Не надо, Алка, не говори.
– Этого только не хватает!
– Умоляю, Алка!.. Не надо слов. Лучше спой.
– Ни петь, ни говорить я не собираюсь, – сказала Алка.
– Умница! Давай.
Алка надела на шею петлю… постояла.
– Стремянку потом ногой толкни.
Но Алка вдруг села на стремянку и опять взвыла.
– Тоже скучно-о!.. – не то пропела она, не то заплакала. – Не смешно-о!
С ней согласились:
– Действительно.
– Ничего нового: было-перебыло.
– К тому же – патология.
– Натурализм.
И тут-то вошли Мудрец с Иваном.
