— Артисты, — подхватил Мэкс. — Выходит, жители этого городка их ненавидят и называют жидами. Пятнадцать творчески одаренных людей собираются в одном месте — рисуют, сочиняют музыку, пишут стихи, играют струнные квартеты, — поэтому-то их и ненавидят, поэтому и называют это место колонией свободной любви старой леди Спиер. Что же такого плохого артисты, художники и музыканты сделали американцам? За что они их так люто ненавидят? Что дурного им сделали евреи?
Подъехали к развилке и остановились.
— Езжай-ка лучше домой, — обратился Сэм к Эстер. — Не обращай внимания и езжай домой.
Эстер пристально посмотрела на Сэма и Мэкса.
— Чего, черт подери, ты хочешь добиться?
— Езжай домой! — повторил Сэм.
— О'кей. — Эстер пожала плечами. — Ну, ладно, я голодна. Я теперь ем как лошадь. — Вскочила на велосипед и быстро заработала педалями. Сэм молча глядел, как она ехала по дороге между двумя плотными рядами деревьев. «Там, внутри ее организма, — мой ребенок, — думал он. — Да, в самом деле в наши дни нужно быть большим эгоистом, чтобы иметь детей. Когда-то было все по-другому, но в наше время все перевернуто вверх тормашками».
Сэм с Мэксом сели на велосипеды и поехали к дому Томаса. «Вот эти четверо подонков швыряются камнями, — думал Сэм, крутя педали. — Погромы планируются в разных уголках Соединенных Штатах; они предназначены и для моего ребенка, который только через пять месяцев появится из утробы матери. Есть люди, которые уже ненавидят моего сына, а он еще и на человека не похож в чреве матери — у него есть жабры». Сэм тихо засмеялся.
— Чего такого смешного? — удивился Мэкс.
— Так, ничего. Подумалось кое о чем. Глупость, конечно.
«Да ведь это же четверо хулиганов, — размышлял Сэм, — зачем принимать все это близко к сердцу? Но ведь день за днем американцы, американский народ, становятся такими, как они. Мальчишки и взрослые мужчины продают книжки отца Куглина на каждом углу, а убогие пожилые дамы охотно их покупают. Какие болезненные, словно истощенные недоеданием, лица у этих продавцов и их покупателей! Эта заразная болезнь проникает все глубже во все органы такого большого организма, как Америка, отравляет кровоток. И одновременно появляется все больше отелей, куда тебе вход заказан, жилых домов, даже в Нью-Йорке, где тебе не разрешают жить…»
Сэм продавал свои статьи в журналы, где помещалась реклама курортных мест с такими предупреждениями: «Только для особой клиентуры», «Только для эксклюзивной клиентуры», «Только для избранной клиентуры».
«Отель рекламирует свою „эксклюзивную клиентуру“, — размышлял Сэм, — под которой подразумевается любой, кроме шести миллионов евреев и пятнадцати миллионов чернокожих. Эксклюзивная клиентура — сто десять миллионов людей. Ничего себе! Ладно, — убеждал себя Сэм, — ведь ты же мог прежде не обращать на это внимания, ведь все это статика, условия существования, и в такой атмосфере еще можно было дышать. Но ситуация уже приобрела печальную динамику!»
— Послушай, Мэкс, может, и правда что-то есть в том, что они говорят. Нет дыма без огня… Может, я тоже за протоколы Сионских мудрецов, тоже замышляю всемирное господство? Тоже еврей международного масштаба? Восемь лет голосовал за президента-демократа. Голосовал также и за Лагуардию1. Может, я тоже комунист? У меня в банке на счете восемьсот долларов — выходит, я банкир-плутократ? Терпеть не могу смотреть на боксерские бои — не оттого ли, что жажду христианской крови? Что прикажешь делать?
— Работать. — Мэкс не отрывал глаз от дороги впереди.
— «Работать»… Что ты сегодня можешь сказать? «Прекратите все это! Перестаньте стрелять друг в друга! Перестаньте стрелять в мою жену, в моего ребенка! Прошу вас, будьте благоразумны, будьте людьми!» Я — писатель, прозаик, пишу художественную литературу. «Луна ярко светила. Она посмотрела ему в глаза, и чувства ее смешались».
Мэкс улыбнулся.
— Ну, Сэм, так ты не пишешь.
— Весь мир идет в тартарары, — продолжал Сэм, — а я именно так и пишу: «Она посмотрела ему в глаза, и чувства ее смешались».
— Ты можешь писать то, что хочешь, выразить правду так, как ты ее видишь.
— Правду так, как я ее вижу? — засмеялся Сэм. — От нашего мира за милю несет вонью. Люди просто ужасны, и нам не остается ничего, кроме отчаяния. Должен я писать об этом? Ну и кому от этого станет хорошо? Почему я должен быть тем, кто скажет им откровенно обо всем этом?
Впереди показался дом Томаса, и они быстрее завертели педалями. Увидев их, Томас вышел из амбара. Этот высокий, стройный, как струна, человек выполнял случайную работу в усадьбе миссис Спиер и всегда терпеливо выслушивал, как музыканты играют струнные квартеты. Сам он играл на аккордеоне и пел трио с Сэмом и Мэксом по вечерам, когда им всем троим не хотелось работать. Они пели «Кейзи Джонс», «Ночь и день», «Что ты делаешь, Кен Джон?».
— Там, на дороге, Томас, — четверо парней, хотели нас ограбить, — сообщил ему Сэм. — Думали, что у нас есть деньги.
— Обозвали нас жидовскими ублюдками, — добавил Мэкс, — и швыряли в нас камни. Мы подумали, — может, взять тебя и всем вместе вернуться…
